— Кислятина, — хмыкнула она, скривившись и выплеснув вино на каменную дорогу. Наклонилась через железные перила балкона. — В следующий раз куплю лучше. Я так и знала, что служанке не стоит поручать такие покупки.
— Мне всё нравится, — он улыбнулся и обнял её крепко, насколько мог. — Меня тянет к тебе, а не к вину или деньгам. — Он поглаживал её длинные шёлковые волосы.
— Как же я обожаю твою ложь! — она тоже улыбнулась. Ждала реакции на свои слова, но их заглушил смех.
— Разве я могу солгать, когда речь идет о самой красивой женщине нашего города? — Он всегда знал, какие слова сказать, чтобы завоевать её расположение.
— Я думала, ты пришел ко мне за билетом на завтрашнее представление иллюзиониста, — она настороженно посмотрела на молодого мужчину и жестом пригласила его за собой. В темном углу комнаты стоял старый комод, запертый на ключ. Он выглядел невзрачно, но именно там женщина хранила самые важные для нее вещи, включая билеты в театр. Она достала билеты и, держа по одному в каждой руке, качнула ими, привлекая внимание мужчины.
— И что мне теперь делать? — спросила женщина с широкой и страстной улыбкой. — Пойти на представление одной или отдать билет кому-то другому? Все билеты уже раскуплены, и я легко найду человека, который захочет выкупить его у меня.
Вит подбежал к женщине, надеясь отобрать у неё билет. Она подняла руки, показывая, что не отдаст его.
— Не надо отдавать билет кому-то другому. Давай я его возьму, — крикнул он.
Женщина лишь рассмеялась в ответ.
— Как быстро ты себя раскрыл. — Она вручила ему один билет, а другой вернула в комод, закрыв его на ключ. — Не переживай. Я купила билеты на разные дни, поэтому завтра мы не пересечемся в театре.
— Спасибо. — Он благодарно кивнул, убрал билет в карман и, обняв её, снова поцеловал в красные губы.
— Сумеешь ли ты отплатить за мою щедрость? — прошептала она, и её голос вызвал у него улыбку. Её глаза всегда выдавали только одно — страсть. Её руки всегда были горячими и нежными. В этой женщине он видел непонятную им самим эйфорию чувств и вихрь незабываемых страстей, которые хранили эти безмолвные стены. — Не забывай, кто даёт тебе пищу. Чьё вино ты пьёшь и чьими благами пользуешься.
— Как я могу забыть об этом, госпожа?
Глава 2
Долгожданный вечер наполнялся прохладой — не той осенней, что ласкает кожу, а другой, древней, как сама ночь. Холодной, дыхание мёртвого времени, струящегося из-под каменных плит и между трещин старых стен. Вит шёл по дороге, вымощенной чёрным гранитом, словно ведущей не в театр, а в сердце забытого склепа. Его шаги отдавались эхом, словно кто-то шёл следом, но каждый раз, когда он оборачивался, позади была лишь тень, слишком длинная для его роста. Желание быстрее войти в театр, занять своё место и дождаться представления заполняло его разум. Он видел людей богатых и не очень, заходящих в театр. Так небрежно и неловко внедрившись в этот безликий и бурный поток из людей, которых он, казалось, никогда не видел раньше. Казалось, он чувствовал себя совсем неуверенным среди этих людей. Чужаком среди своры жаждущих очередного развлечения хищников.
Он поднимал голову гордо, как будто хотел казаться выше этой мглы, выше страха, что уже сжимал ему грудь. Но внутри всё дрожало. Он был не зритель. Он был выбранный самой судьбой. Или пойманный в странную ловушку призрачной и необъяснимой силы.
Театр возвышался перед ним, как собор, посвящённый чему-то, что не назовёшь именем. Колонны, уходящие в небо, были высечены в форме скрещённых рук, прижавшихся к груди в мольбе или в муке. Своды — покрыты фресками, где ангелы имели глаза без зрачков, а демоны улыбались, как дети.
Вит вошёл. Показал свой билет, удивившись тому, что его не обвинили в краже чьей-то собственности, а так легко пропустили внутрь. Высокие столбы и своды встретили его, завораживая своею красотой и величественностью. Лепнины потолков и роспись на стенах. Он широко раскрыл рот и, раскинув руки, с трудом сдерживал себя, чтобы не закричать во весь голос от рвущегося на свободу восхищения.
Билет в его руке потемнел, словно кровь просочилась сквозь бумагу. Портье, худой и бледный, с лицом, словно высеченным из воска, взглянул на него и улыбнулся — не дружелюбно, а с оттенком, который выдавал знание, что выхода нет.