— Молодой человек. Не задерживайтесь, проходите. Место ваше ждёт. — Портье недовольно толкнул парня в спину и сказал: «Проходите, поднимайтесь по лестнице и идите до конца». Лестница вела вверх, в полутьму, где воздух становился плотнее, как смола. Каждая ступень скрипела, будто под ногами ломались кости. И вот — зал. Красота зала ослепила его, затмив в глазах привлекательность стен холла театра. Без окон. Без света. Только сцена, озарённая сотнями свечей, пламя которых не колыхалось. Огонь горел прямо, как стрела, и цвет его был не жёлтый, а кроваво-белый. Занавес — чёрный бархат, расшитый нитями, похожими на вены. В центре стояла арка, обвитая железными розами. Розы выглядели как настоящие, но сделанными из металла. Их шипы блестели, как зубы. Острые и грубые, всем своим видом показывая, насколько опасно прикосновение к острым иглам.
Парня снова толкнули в спину и снова заставили двигаться дальше, что он и сделал. Прошел между рядами и, отыскав своё место, сел. Номер места — XIII.
Прошло несколько минут, и свет полностью погас. Полная тьма. Ни дыхания. Ни шороха. Только ожидание.
На сцене появились две женщины в красном. Они вышли, не ступая, а скользя, как если бы пол был водой. Их лица скрывали маски из белого фарфора, без черт, без выражения. Только два пустых окна вместо глаз. Они принесли свечи на высоких подсвечниках. Поставили их вокруг огромного черного кресла с высокой спинкой, словно это был престол для короля мертвых.
— Начинается? — прошептал кто-то в зале. — Смотрите! Началось! Тише!
— Мы славим великого мастера Константина, — прошептали женщины в красном одеянии, опускаясь на колени. — Великая Богиня одарила тебя силой. Великая Богиня одарила нас своей любовью.
Славим богиню.
Славим повелителя иллюзий.
Константин.
Голоса их слились в единый хор, как будто говорили не двое, а сотня.
Вспышка, но не огонь и не молния. Это нечто необъяснимое, что вдруг раскрывается по чьей-то дьявольской воле.
— Мы славим великого мастера Константина. — повторяли они снова и снова.
На сцену вышла девушка. Ей было лет восемнадцать. Или целая вечность. Её лицо было прекрасно, как у мраморной статуи, но глаза… Глаза отражали непонятную пустоту и в то же время полны бури эмоций. Как будто слёзы иссохли много лет назад, и теперь в них отражалась только память о боли.
Платье, сотканное из алого шелка, струилось за ней шлейфом, как кровь по полу. Босые ноги не оставляли следов. Беззвучные и легкие, призрачные.
— Я шла за тобой, связанная тонкой нитью, — запела она. Её голос был звонким, но хрупким, как стекло, которое ещё держится в рамке, но готово вот-вот разлететься на тысячи осколков. Голос звучал протяжно и громко, наполняя пространство протяжной песней. Свечи вспыхнули ярче, и сцена озарилась мягким светом.
Вит застыл от восхищения той девушкой, что стояла на сцене. Она смотрела на людей полным печали взглядом.
Она сделала шаг.
И нить — натянулась.
Тонкая, почти незаметная, как паутина, нить тянулась от её рук и запястий к темноте за занавесом.
Девушка подняла руку — не по своей воле.
Как кукла.
— Я твоя послушная марионетка, — прошептала она. — Я твоя нежная игрушка. Я твоя песня, которую нельзя забыть.
— Анна. — мужской голос прозвучал эхом, пронзая слух. Мужской. Холодный. Знакомый, будто слышанный во сне. Яркая вспышка и искры, дым заполонил собою сцену, поднявшись к потолку и растаяв.
– Анна....
Из кресла поднялся он.
Константин.
Зрители ахнули и зашептались. Они повторяли его имя еле слышно.
Высокий, как тень от гибельного дерева. Лицо — идеально правильное, но мертвенное. Брови — густые, как дым. Глаза — каре-зелёные и суровые, как клинок. Длинные седые волосы спускались по плечам, словно призрак реки. На пальцах — перстни из серебра, инкрустированные чёрными камнями, похожими на угли. Лет пятидесяти на вид, но сильный, несмотря на свой возраст, подтянутый, одетый в идеально белую рубашку с затейливым рисунком, расползающимся по воротнику. Вит обратил внимание на перстни иллюзиониста, мгновенно оценивая их стоимость.
Константин поднялся с кресла и подошёл к ней. Обхватил её плечи. И провёл пальцами по нитям, что тянулись от её рук.
— Танцуй, — сказал он. — Для меня. Только для меня. Станцуй для меня, — он обвил пальцами нити, которые были привязаны к рукам девушки, и потянул их на себя. Музыка начала играть — не из оркестра, а из стен. Из пола. Из самих зрителей. Мелодия была странной: то ли плачем, то ли смехом, то ли последним вздохом, и девушка, словно подчиняясь каждому его движению, двигалась как сломанная кукла. Каждое движение — как судорога. Каждый шаг — как падение. Каждый взгляд — как мольба.