– Ну…давай, пока чай греется, чем-нибудь займёмся, – протянул он.
Оливия посмотрела на него так, словно он целился в неё из пистолета и даже непроизвольно подалась назад – этот юноша вызывал в ней такую концентрированную смесь паники и восторга, такую мучительную амбивалентность – бежать прочь или кинуться в объятия – что в его присутствии она не вполне владела собой.
– Ооо… – невозмутимо сказал сам себе Артур, приметив на столе телефон Оливии, – можно я покопаюсь в твоём мобильнике? У тебя там есть что-нибудь прикольное?
Испуганно сглотнув, Оливия кивнула. Кончики пальцев у неё онемели, сердце билось часто-часто. В это время вода закипела, и девушка, отвлёкшись на приготовление чая, немного успокоилась. Развесив по краям чашек ярлычки, она стала заливать пакетики кипятком, наблюдая, как прозрачная жидкость сразу неравномерно желтеет, а потом становится всё темнее и темнее, как йод… О, Боже! Вот идиотка! Резким движением обернувшись, она чуть не смахнула со стола чашку с блюдцем. Очередная глупость! Как можно было допустить такое? Оливия только сейчас вспомнила, что у неё в папке с сохранёнными фотографиями полным-полно селфи в полуобнажённом виде, и, судя по лицу Артура, он – чёрт возьми! – в данный момент разглядывал именно их.
– Круто у тебя тут люстра вошла в кадр, как НЛО прямо… – сказал Артур, поворачивая к ней экранчик с одним из самых удачных фото: Оливия перед зеркалом в полный рост, с распущенными по плечам шикарными волосами, и на ней нет ничего, кроме чёрных трусиков и жемчужного ожерелья.
"Он что, издевается? – подумала девушка, – крутая люстра… мда."
Отложив мобильник, Артур принялся за чай.
– А есть у тебя что-нибудь вкусненькое?
Оливия не сомневаясь ни секунды выставила на стол свою самую большую драгоценность – припасённый на случай сладкого жора вафельный тортик. Для этого мужчины она готова была на всё.
– Ешь тоже, – сказал он, – чего сидишь?
– Я… Я не буду. Ты сам. Это на ночь… Калории…
– Да брось ты дурака валять. Ешь. Ты тощая стала, как чёрт знает что, как чупа-чупс. Одна голова осталась. Раньше лучше было…
Оливия нерешительно взяла из пластиковой коробочки маленький кусок торта. Взглянув на него с тоской, она медленно поднесла его ко рту и обреченно, значительно откусила чуточку. Точно пригубила смертельный яд.
– Ну что, не умерла? – спросил Артур с ласковой насмешкой.
Оливия почувствовала, что она всё ещё жива, торт очень вкусный, шоколад тает на тёплых губах, чай цвета йода наполняет комнату густым ароматом. Это было хорошо. Она улыбнулась. Артур захрустел своим куском.
– Красивая баба, – сказал он, указывая на стену, где висела рядом с тем местом, откуда сорван был портрет, нарисованная Оливией купальщица, что собиралась повернуть голову. – Подаришь мне?
Оливия радостно встрепенулась. Внимание возлюбленного к творчеству обрадовало бедняжку чрезвычайно. Теперь пустяком казалось даже то, что люстра нравится ему гораздо больше её фигуры, ведь – о, счастье! – он признал её художественное дарование.
– Конечно! – воскликнула она, снова запрыгивая на диван прямо в кедах, ей хотелось поскорее снять картину. У неё не возникло ни малейшего колебания отдавать её или нет, хотя прежде очень многие друзья, включая Люцию, просили подарить "Купальщицу" и она всем отказывала. Оливия считала её своей лучшей работой.
И тогда Артур решил, что это самый подходящий момент. Он собрался с духом…
– У тебя есть тут мои портреты? – спросил он как будто бы в тему.
– Что?! Э… С какой радости? – от смущения или от испуга у Оливии иногда вырывались грубости.
– Ну… Не знаю… – смутившись тоже, пробормотал Артур и отвернул лицо.
– Нет у меня никаких портретов, – сказала Оливия, чувствуя, что краснеет. Она спрятала портрет безотчётно, это было самое первое, скорее интуитивное, нежели продуманное решение, порыв, эмоция… Во-первых, девушка беспокоилась, что портрет недостаточно хорош и может не понравиться Артуру, а во-вторых ей было бы очень стыдно сознаться перед ним самим в том, что она рисует его по памяти; ведь это, пожалуй, даже интимнее, чем поцелуй, эротичнее и нежнее, чем самое волнующее прикосновение. Это вдохновение, оно затрагивает гораздо более тонкие струны души… и гораздо более глубокие.
Артур тоже это понимал; не разумом, сердцем. И поэтому, наверное, впервые услыхав о портрете, растерялся как не целованный мальчик. Он никогда не страдал от недостатка женского внимания, оно доставалось ему легко, он определённо обладал харизмой, шармом, и очень многие девушки так или иначе выражали свою симпатию к нему, но никто ещё не рисовал – это было самое необыкновенное проявление чувств, которое он встречал по отношению к себе, и, сам того ещё до конца не осознавая, он очень высоко оценил его.