Короче, она была дурой, которая поняла все не вовремя — когда могла бы уже и не понимать, потому что какая разница-то. Однако дважды в жизни она сделала единственно верный, хоть и тяжелый выбор. Но до этого предстояло еще жить, а пока что сын умирал на ее глазах, и она ничего не могла сделать, хоть и пыталась не единожды. Пыталась, да, но одна она не могла ничего, а помощи ждать было неоткуда.
Действие наркотика пошло на спад, когда начало вечереть. Как просыпаются из-за яркого света, Марк очнулся из-за темноты, сгустившейся на лестничной клетке. Пробираться дознутым по ночным дворам одному не хотелось, так что он спустился на пару ступенек и потряс за плечо Дашу.
Та только помычала сквозь бэдтрипный сон, не отлипая от стены. Прежде чем дернуть за плечо сильнее, Марк отодвинул ее спутанные волосы и посмотрел ей в лицо. Он давно ее любил. Она давно, с начала их знакомства, была телкой Йена. Тот давно, с начала времен, ничем ни с кем не делился. Ни дозой, ни деньгами, ни — тем более — телками. Его щедрость ограничивалась одной предложенной жвачкой, если удавалось у кого-то стащить две.
Даша проснулась и увидела, что Марк на нее пялится.
— A-а? Ты че?
— Да поздно. Поздно уже. Пшли. — Под крышей как-то резко стало холодно, и последние слоги Марк скорее просвистел, чем проговорил.
С каждым разом спускаться было более стремно: темнело все раньше, и маленькие узкие ступеньки на никому не нужную площадку, запрятанную под крышей дома, где уже не было квартир, все раньше становились не только неосязаемы, но и не видны. С другой стороны, все больше становилось плевать. На ступеньки, с которых раз-два — и упал, и нога раздвоилась на обычное ее продолжение и торчащую удивительно белую кость. На жильцов, которые могли их с Дашей, спускающихся, заметить. На жизнь, на себя, на нее.
— Отчим опять вломит, — откашлявшись на улице, сказала Даша и закурила. — Что пришла того.
И папаша. Его папаша.
Нельзя сказать, что он ничего не видел. Все он видел, но не замечал, потому что всегда выполнял приказы неукоснительно, а себе дал приказ забыть о сыне уже давно. А если сына нет, то нет его любого, хоть целого, хоть решета от иголок.
Георгий Георгиевич Буриди хотел сына лет с двадцати. Тогда сослуживец рассказывал, что дома его ждет ребенок — сынок, две маленькие ручки, две маленькие ножки, розовое личико; сослуживец ездил в увал, видел, целовал. И Буриди тоже захотел. Тоже представлял, что дома из армии его ждет жена и маленький сын, смешно перебирающий ручками воздух. Когда он начал, почти сразу после службы, работать в военном институте, его мечта оформилась во вполне конкретный запрос и окрасилась в черный цвет и оттенки хаки. Стали совершенно ясны перспективы и схема работы: сын-военный, сын — продолжатель дела, сын-и-его-путь-по-стопам-отца. Примерно тогда же стали очевидны и желаемые сроки. Ну, как желаемые — желательные. Обязательные. Ему ставили задачи — он выполнял. Он ставил задачи — и не хотел слышать, что что-то идет не так.
К середине первого года работы в ВИПИ — кислогорском Военном институте полевых испытаний — он задумал и быстро начал реализовывать проект. Скорее даже Проект, с заглавной, или даже ПРОЕКТ, или, как сказали бы тридцать лет спустя, THE ПРОЕКТ. Задачи были в целом простые: найти женщину, выдать ее за себя, зачать ребенка, обеспечить успешные роды, воспитать его настоящим мужчиной (вариант, что родится дочь, не рассматривался как совершенно бредовый). Воспитать таким, каким Буриди считал себя.
Преимущества, с которыми он вступал в игру, были очевидны. Во-первых, ясность ситуации, наличие четкого пошагового плана с конкретными целями на каждом этапе. Стратегическое преимущество. Во-вторых, социальное положение Буриди: достойная работа, надежное будущее; квартира, которую уже любезно освободила одна вторая родителей, умерев от сердечного приступа, а то, что мать пока жива, так ведь и ей недолго осталось. Социальное положение, надежность несущих конструкций были крайне важны в то время, когда советский мир трещал, осыпался и грозился рухнуть, оставив после себя только облако пыли (хотя до этого оставалось еще шесть лет). Буриди все понимал и делал ставку на таких же — тех, кто понимает.