— Помнишь, ты рассказывала про отца?
— М-м. Как-то не припоминаю, чтобы о нем рассказывала. — Марина все понимала.
— Ну, не рассказывала — говорила. Просто что-то говорила. Он же тоже из Хунково?
— Я понятия не имею, где он, Дань. — Марина смотрела устало под конец своих рабочих «два через два» в парикмахерской. — Ты и без меня знаешь.
— Да, но откуда он? Из Хунково? — Даня отложил вилку и будто забыл о своих сырных макаронах.
— Тебе зачем? И не говори, что задали проект с семейным древом.
— Я просто хочу знать. Это же нормально — знать о своем отце.
Марина помолчала, повторяя про себя давно придуманную на такой случай историю. И продолжила:
— Да, из Хунково. Но я не знаю, где он сейчас. Не видела его много лет.
Конечно, Марина все понимала. Знала, что Даня будет спрашивать, еще много лет назад знала. И тогда же решила, что никто никогда не узнает правды. Тем более сам Даня. Она много для этого сделала, перекроила, перепахала и пустила воду в новое русло. Конечно, кто-то что-то знал и мог рассказать, но это было неважно, потому что все детали знала только Марина. И придумала, что отец Дани приехал когда-то из Хунково. И потом легенда начала обрастать кусками плохо прикрепленного мяса.
Вы росли вместе?
Да-да.
Он с тобой уехал?
Нет, остался.
Вы любили друг друга?
Все было сложно, Даня, что ты хочешь, зачем тебе это?
Мне просто интересно, а почему он ушел?
Потому что мы с тобой ему были не нужны.
А кто кого бросил?
Я его.
Раньше ты говорила по-другому.
Не хотела тебя расстраивать.
А почему?
Он плохо с нами обращался.
И со мной?
Да.
Я совсем его не помню.
И не надо.
Он бил тебя?
Даня, я не хочу об этом, иди посмотри мультики.
Мне тринадцать, я не хочу мультики. Мне пятнадцать, я не хочу гулять. Мне семнадцать, я уже взрослый, я хочу знать все о своих родителях!
Даниил, не зли меня, мне неприятно, что ты расспрашиваешь об этом мерзотном человеке!
Я. Просто. Хочу. Знать. Тебе что, так трудно сказать?!
Марина жалела, что в попытке скрыть правду она не «убила» отца Дани. Убила бы сразу — и проблем было бы меньше. А сейчас поздно — откуда бы она могла узнать о его якобы смерти?
Конечно, она защищала Даню.
Конечно, она защищала себя.
Конечно, она знала, что стоит сделать все, чтобы не потревожить сон древнего одноглазого Лиха. Поскольку знала, что будет, если потревожить, — разрушится мир.
И пока Лихо медленно приподнимало единственное веко и выдыхало смрадные остатки последнего сна, Марина еще надеялась, что все образуется, что сын ничего не натворит, — хотя уже и земля дрожала, и от воды кругом несло ядом.
Сава помогал и когда Василиса Прокопьевна слегла. Она жила теперь на своей продавленной, провисающей, как гамак, кровати. Лара кормила ее, водила в сортир, медленно, держа под руку, иногда пробовала выгуливать хотя бы на веранду, но мать противилась, вырывалась, свежий воздух стал ее раздражать, и она лежала все дольше, все настойчивее, все окончательнее. Лара переворачивала ее каждые несколько часов, чтобы не образовывались пролежни: хотя бы раз ночью, всегда утром и дважды — вечером. Делала это молча, сжимая челюсти. Днем приходил Сава — отцовский участок с пасекой был через улицу. Василиса Прокопьевна иногда переворачивалась и сама. Впрочем, от пролежней это не избавляло. Чаще всего их удавалось поймать на этапе подозрительной розоватости, пресечь и даже отменить. Но рано или поздно созревали другие, и бывало, что кожная ткань, как надежды, умирала, и тело покрывалось желтоватыми волдырями, а затем в нем множились чернеющие в глубине воронки. Лара с Савой доставали привезенные из города лекарства и под материнское бульканье и хрипы обрабатывали пролежни раствором йода, обматывали части тела повязками.
Б комнате Василисы Прокопьевны было невыносимо, только приближающийся к тому свету и мог находиться в ней долго. Окна всегда были закрыты, шторы — задернуты, полки — занесены слоем вековой пыли, воздух — сперт, горяч и насыщен гнилью. Василиса Прокопьевна запрещала что-то менять. Да, временами она просыпалась, бодрствовала — тихо, не вставая. И запрещала что-то менять.
Василисе Прокопьевне с детства мать повторяла услышанное когда-то от священника: сны — это размышления Господа в голове спящего (это были одни из немногих умных слов, произнесенных ею за короткую жизнь). Потому Василиса Прокопьевна долгие, долгие месяцы спала, забываясь и оставляя позади, внизу привычный мир, не замечая за облаками огромные жилистые клешни. И даже улыбалась — и здесь, сквозь сон, и там, — и мы все, предвкушая, улыбались в ответ.