— Ты бы сам хватал воздух, как рыба, если бы оказался на моем месте.
— Я был на твоем месте, — сказал Сайф. На свету стало видно, что он не так смугл, как показалось в домашней тени, однако глаза не утратили черноты, а взгляд — остроты. — Меня так же привезли в трюме.
— Где тебя захватили? В Испании? Я слышал, что северяне нападают на тамошние берега.
— О, да. Они не гнушались хорошей добычей. Корабль Бейнира дошел до испанских берегов, и он был не один, даже северяне не отваживаются в одиночку плавать в тех водах. Хотя… может, в тот раз добычи было столько, что им должно было хватить на всех, вот они и отправились стаей, точно волки.
Мейнард усмехнулся. Свежий воздух сделал мысли яснее, и по всему выходит, что сарацин оказался прав — действительно следовало выйти из дома. Хотя столбик пока отпускать не стоит, вдруг земля закружится под ногами…
— Ты живешь здесь почти свободно, как я понял, если даже дочка вождя спокойно уходит, оставляя тебя без присмотра, — а называешь их волками?
— Волк сильное животное, — не принял насмешки Сайф. По-франкски он говорил довольно чисто, да и понимал неплохо. — Я благодарен, что меня не убили.
— Но ты теперь раб.
— Верно. — Сарацин кивнул и обвел рукой окружающее. — Только здесь неплохо, даже тому, кто привык к иссушающему зною юга. И при том, местные законы говорят, что рано или поздно ты можешь освободиться; об этом я тебе после расскажу, если захочешь слушать. Я даже растерял искушение сбежать. Для человека, которому интересны другие народы, не найти лучшего места. Мне нравится жить здесь.
Мейнард в другое время (далекое, очень далекое) с интересом послушал бы рассказ Сайфа, который обещал быть интересным, — кто же не любит хорошие рассказы? Однако сейчас еще не ушла слабость, и не совсем исчезла тоска и злость, и хотелось знать, что будет дальше. Об этом Мейнард и спросил.
— Дальше ты будешь жить там, где и я живу, и остальные рабы, — объяснил Сайф. — Как только госпожа Альвдис даст позволение и скажет, что ты здоров, тебе поручат работу. Ее тут много: чистить, латать, пасти скот, многое еще. Вождь хочет, чтобы мы трудились, мы трудимся. Все просто. — Он повернулся и пристально взглянул на Мейнарда. — Тебе не нужно объяснять, что не стоит думать о побеге? Ты, по всему видать, силен, когда не ранен и не болен; и ты вольнодумец, как и тот, что назвался Лукой…
— Брат Лука? Он здесь?
— Да, так он себя зовет, и есть еще двое: Конрад и Фредеганд.
— Значит, остальные…
— Да, — пожал плечами Сайф. — Лука слишком задирист для христианского монаха, как я знаю это племя; все по сторонам смотрит, и я за ним приглядываю. Тут глупости не прощают, особенно те, что против воли вождя. Да и куда уйдешь. — Он оглянулся на горы, величественные в дневном сиянии. — Лишь северяне знают все тропы и перевалы, лишь они могут пройти здесь быстро и скрыться от погони. Я постарался объяснить это всем, но кто-то временами решается, и тогда… — Он не закончил и пристально глянул на Мейнарда. — Ты ведь неглуп, да?
Мейнард промолчал. Он понимал правоту сарацина: не стоит и пытаться покинуть эту землю, не зная ее, но зная ее хозяев. Северяне живут тут многие годы, они срослись с этими склонами, с каждым ручьем, с каждым валуном. Так Мейнард когда-то знал землю, где родился… И если бежать, то куда идти? Если ему каким-то чудом удастся освободиться, ускользнуть от воинов Бейнира, то что его ждет? Монастырь разграблен, да и не найти успокоения в монастыре, Мейнард это уже узнал. Скитаться по дорогам? Просить подаяния на паперти? Возвратиться туда, откуда пришел? Наняться к дюжему мельнику и ворочать жернов?.. Последнее он и здесь может делать, а значит, и вовсе нет смысла куда-то идти.
— Я не стану убегать и злоумышлять против северян не стану.
— Я верю тебе, — сказал Сайф. — Ты похож на человека слова.
Мейнард усмехнулся.
— И еще одно я должен спросить. Несешь ли ты в себе колдовство?
Так иногда называли дар. Мейнард не очень-то понимал, почему. Колдовство — это нечто из бабушкиных сказок, где волшебники повелевают бурями и катаются на драконах. Дар — то, что есть на самом деле. Подарок Бога… или богов, как вот здесь, на севере. Кусочек вечной силы, многоликой, со множеством имен и названий. Нечто скрытое в тебе: промолчишь, и никто не узнает.
— Я не нарушу никаким колдовством спокойствие этих мест. — Мейнард выговорил это равнодушно и отвернулся от Сайфа. Пусть думает, что хочет.
Альвдис не хотелось отпускать своего подопечного — она и не знала, почему. Халлотта предложила вначале, что теперь она займется выздоравливающим, однако Альвдис воспротивилась.
— Я его почти вылечила, дай мне довести дело до конца и увидеть, как он встанет на ноги, — попросила она наставницу. Халлотта отступила, полагая, что в таком решении девушки есть нечто полезное — и для нее самой, и для лекарского дарования, все ещё растущего, обретающего форму и силу.
Чего не предполагала старая лекарка, так это того, что Альвдис не просто варит Мейнарду питье с лекарственными травами и нашептывает над ним. Конечно, девушка не все время проводила в маленьком домике, который вскорости опустеет, а потом достанется какой-нибудь паре молодоженов. В поселении всегда находилось, чем заняться, и большую часть дня Альвдис проводила в большом доме и его окрестностях, а за Мейнардом приглядывали подростки. Но утром и вечером Альвдис приходила к нему туда, проверяла, как затягиваются раны, составляла отвар и — говорила с чужаком.
Такие разговоры не воспрещались, просто с рабами редко кто беседовал, особенно мужчины, лишь отдававшие приказы. Женщины общались чаще, а кое-кто из подневольных жителей Флаама успел завоевать искреннее расположение местных, например, Сайф. Многие рабы жили здесь уже с десяток лет, сделавшись если не полноправными жителями, то — своими.
Мейнард, несмотря на то, что когда-то, по всей видимости, был воином (хотя сам он этого не сказал, уверяя, что провел долгие годы в обители), не обнаружил ни озлобления, ни подозрительного спокойствия, предшествующего бунту, когда уяснил свое новое положение. Он смирился и расспрашивал Альвдис, попросив ее рассказать о поселении, о людях, живущих здесь, и запоминая новые слова. Она говорила с Мейнардом, чувствуя при том спокойное удовольствие — может, оттого, что спасла эту жизнь, сияющую, будто огонек в глиняной плошке. Альвдис и раньше удавалось выхаживать больных, ее благодарили, и она сама ощущала, что делает нечто важное, однако ни разу не было у нее такого чувства, будто она пронесла в ладонях сквозь огонь драгоценную воду, не расплескав ни капли.
Он учился поразительно быстро, запоминая множество новых слов, и Альвдис не сомневалась: скоро чужак сможет говорить, как заправский северянин. И еще ее огорчало, что он почти ничего о себе не повествует: о монастыре почти не обмолвился, но то понятно — жаль сожженного дотла обиталища, жаль остальных братьев; только вот и где родился — не сказал, и почему решил в монахи уйти. От Сайфа Альвдис узнала, что Мейнард действительно из франкских земель, хотя и жил отчего-то в Англии, и ей хотелось бы услышать эту историю; спрашивать впрямую она постеснялась, а чужак так и не рассказал.
Потом раны его затянулись, тело окрепло, и разговоры пришлось прекратить. Мейнард переселился в дом к остальным рабам, Альвдис возвратилась к своим повседневным обязанностям, а домик вычистили и отдали молодой паре: свадеб той осенью играли множество.