— С ним надо быть предельно осторожным, — продолжил после запинки Максимилиан. — И искренним. Он упрекнул меня в том, что я играю. Справедливо, конечно, — князь с силой дернул себя за черную прядь, становясь похожим на растерянного уличного мальчишку. — Ты захотела, чтобы мы подружились, и я посчитал это интересной задачкой. Дэриэлл меня… заинтересовал, если так можно выразиться. Всегда питал слабость к длинным медовым волосам. Да еще таким чувствительным даже по аллийским меркам, — усмехнулся он внезапно. — Хотя дело, конечно, не в этом. Во мне было много всего намешано, когда мы отправлялись в Кентал Савал. И благодарность за спасение жизни, и зависть, и любопытство. Но в основном — добрые чувства, хочешь верь, а хочешь не верь. Только Дэриэллу мало моего интереса и доброжелательности. Он в своем роде совершенный эгоист — впускает в свою душу только тех, кто посвящает себя ему со всей страстью. Твои любовь и преданность, заботливость и нежность Лиссэ, ненависть и одержимость Меренэ или безмолвное уважение отца — Дэйру все равно, понимаешь? Но чувство должно быть сильным, всепоглощающим, искренним. А я отнюдь не уверен в том, что искренность моей… привязанности … пойдет Дэриэллу на пользу. Я, знаешь ли, жуткий собственник. Никогда не ревную — но целиком забираю себе то, что желаю
Ксиль замолчал. Я осторожно обняла его, прислонившись виском к плечу. Кажется, ситуация требовала от меня каких-то слов, но правильных не было, а говорить что-то для проформы не хотелось. Как и давать пустые обещания…
«Ты не виноват, Максимилиан»?
Да нет, виноват, конечно. Обидел, заставил почувствовать боль — и какая разница, хотел или нет. А сколько еще таких обид будет впереди, разве сосчитаешь? Если еще оно наступит, это «впереди»…
«Все наладится»?
Опять вранье. С каждым днем становится только хуже. Если сначала ссоры были почти шуточные — ну не принимать же всерьез попытку отлупить шакаи-ар табуреткой? — то теперь каждое неосторожное слово ранит сильнее ножа. Может, это потому, что Дэриэлл все же подпустил к своему сердцу Максимилиана, что бы там князь ни думал по этому поводу? Вряд ли кто-нибудь ответит мне, даже сам целитель.
«Мы будем жить долго и счастливо»?
Будем?
— Первое зависит от судьбы, — усмехнулся Максимилиан. — Так что вопрос к пророчице. Но вот второе — только от нас самих. Найта… — запнулся он. — Ты все еще не готова… отказаться от одного из нас?
В горле встал горький комок. Хороший вопрос. «Кого ты больше любишь, маму или брата?» — наивно интересовались учителя в школе. Я, кажется, всегда терялась в подобные моменты. А сейчас почувствовала себя так, словно Ксиль спросил: «Какой глаз тебе выколоть, правый или левый?»
— Не готова, — тихо ответила я. — И вряд ли когда-нибудь буду. Я люблю тебя, Максимилиан.
Он обнял меня крепче. Темнота вокруг словно загустела.
— Но и его ты любишь тоже. Иначе, но все-таки любишь. Он ведь твоя семья, да?
Я промолчала. А что можно сказать?
— Что ж… — Ксиль нежно провел рукой по волосам — теплой, почти горячей. — Если пуговица болтается на одной нитке, нужно либо оторвать ее совсем, либо пришить покрепче.
— Значит, будем пришивать.
— А как же, — мне почудилось, что он улыбнулся. — Знаешь, а ведь это может быть больно…
— Ксиль!
— Ладно, ладно, — волосы на макушке пошевелились от дыхания. — Не бойся. Пойдем спать, что ли… Все наладится.