— Чтоб я сдох, — это прозвучало уже почти искренне, но едва слышно, потому что аллиец зарылся в подушку окончательно.
Скрипнуло кресло.
— А вот с этого места поподробнее, дружок, — князь пересел на кровать, медленно проводя рукой по спине Дэйра. Даже сквозь одеяло аллиец почувствовал жар — успокаивающий и опасный одновременно. — Что это за суицидальные порывы? Знаешь, я могу понять и отчаяние, и боль, и горечь, и стремление к забвению… Но не самоубийство.
Аллиец перевернулся на бок, уклоняясь от прикосновения — слишком личным оно было, слишком заботливым… От этого тепла — даже не исходящего от ладони, а заключенного в язвительных на первый взгляд словах — так легко было растечься восковой лужицей, поверить, что все будет хорошо…
«Ну, такого я никогда не обещал», — влез в мысли нахальный князь.
«Нигде от него не скрыться», — тоскливо подумал Дэриэлл, а вслух спросил бесцветным голосом:
— А чего ты взял, что я захочу обсуждать с тобой это?
— Уже хочешь, — уверенно откликнулся князь. — Знаешь, почему? Потому что тяга к суициду отвратительна твоей натуре целителя. Ты ощущаешь ее, как что-то нездоровое, как будто опухоль в легких. Она отравляет тебя, разрушает изнутри, заставляет тянуться к бритве или веревке…
— Вот еще, — Дэриэлл поспешил перебить его, чувствуя, как покрывается холодным потом от ужаса — до того проникновенно говорил Ксиль. — Если бы я и поддался этой… слабости… то выбрал бы яд. Но…
— Но? — князь с комфортом растянулся на кровати, опираясь на локоть, и навис над Дэриэллом — теперь тому приходилось смотреть на собеседника с унизительно малого расстояния, снизу вверх.
Синие глаза загадочно мерцали в темноте — сочувственно и насмешливо. И это странным образом провоцировало на откровенность.
— …но сейчас мне совсем не хочется глотать какую-нибудь редкую отраву. Твоя работа?
— Моя, — не стал отпираться князь. — Как и твоя говорливость в последние несколько минут, и некоторые другие изменения. Но я не могу все время быть рядом и заниматься коррекцией твоего восприятия. У меня, гм, несколько другие планы на мою вечность. Поэтому давай-ка решим все раз и навсегда.
— Каким образом? — горько поинтересовался Дэриэлл. — Я пытаюсь разобраться с этими приступами всю свою жизнь…
— Что, прямо с рождения? — Ксиль скептически выгнул бровь.
Дэйр почти минуту колебался, прежде чем ответить.
— Нет. Не с рождения. С совершеннолетия… приблизительно. Я… не уверен, что хочу об этом говорить, и…
— Хочешь, дружок, — серьезно возразил Максимилиан. — Ты давно хочешь рассказать это кому-нибудь и надеешься, что станет легче. Силле, — он запнулся и вдруг посмотрел на Дэйра очень странным, задумчивым взглядом. — Не подумай, что хвастаюсь. Я очень сильный телепат. И эмпат. Я могу сделать с твоим сознанием все, что угодно — но только если ты откроешься и позволишь мне это.
— Нет, — ответил Дэйр быстрее, чем понял, что именно говорит. — Я не желаю, чтобы какой-то шакаи-ар копался у меня…
— Силле, — мягко прервал его князь. — Дослушай. Я могу многое. Заставить поблекнуть твои воспоминания, вскрыть все эти мучительные очаги в твоей голове… Но только если ты поможешь мне.
Дэйр зажмурился крепко-крепко, отодвигаясь от князя к самой стене. Если бы можно было, аллиец просочился бы сквозь нее — наружу, в застывший от холода сад, где не будет этого пронизывающего, подчиняющего взгляда.