Он быстро поднялся, слез по лестнице, и батрак услыхал, как он торопливым шагом направился к хутору. Моормаа достал трубочку розового корня, раскурил и, зевая, стал посасывать сладкую трубку. Нипернаади возвратился едва ли не через час. Тяжело дыша, он устало опустился рядом с батраком.
- Ну что, каюк Яаку? - поинтересовался Моормаа.
- Да нет, - буркнул Нипернаади. - Они уже заперлись, и я не смог войти.
- Где же ты пропадал так долго? - полюбопытствовал батрак. - Я-то думал- теперь ты уж с ним посчитаешься.
- Стоял под окном и слушал — тяжело дыша ответил Нипернаади, - слушал, как они там шепчутся, шепчутся и милуются, этот жуткий разбойник и моя Кати. И тут сердце мое не выдержало, что-то страшное зарычало во мне — и я бросился как безумный прочь, по ночным полям. Да-да, эту ночь я уже не переживу!
- Я бы на твоем месте подпустил им красного петуха — хладнокровно заметил Моормаа.
- Красного петуха? - повторил Нипернаади, дрожа как в лихорадке. - И правда, идея отличная, почему бы не подпустить им красного петуха? То-то повеселятся в свою первую счастливую ночку! Ах ты ж, господи, что-то надо сделать, обязательно. Дорогуша, у тебя спички есть?
Батрак пошарил в карманах, нашел спички и протянул их Нипернаади.
- Соломы прихвати, - наставлял он, - иначе хутор не запалить. Сначала сунь под стреху соломы, а уж потом поджигай.
Нипернаади снова спустился по лестнице и на какое-то время пропал. Когда он появился, Моормаа уже храпел, крепко сжимая в кулаке подаренную трубочку.
- Моормаа, - Нипернаади потряс батрака, - дорогуша, хутор не занимается. На таком студеном ветру со спичками делать нечего, только искра вспыхнет, тут же и гаснет. Слышишь, Моормаа, что же мне теперь делать?
Но батрак не пошевельнулся, продолжал спокойно похрапывать. Нипернаади постоял перед ним, вздохнул и уселся перед чердачной дверцей. Неподвижными глазами он смотрел в темноту, слушал зарывания осеннего ветра и дрожал. Долго он сидел перед дверцей, потом тяжко вздохнул и улегся рядом с Моормаа. Потом уснул.
Проснулся он поздно. Моормаа давно уж работал. Нипернаади встал, выглянул наружу. Осеннее утро сеяло мелким дождичком, со свистом завывал ветер. Нипернаади слез и встал посреди двора. Появилась и Кати.
- Ну что, уходишь? - спросила она, подойдя поближе. - Я ведь как думала - Нипернаади будет уходить, непременно провожу его. Хоть до границы хутора. Но сам видишь — работы по горло, ни на минутку нельзя отлучиться.
- Так что будь здорова, милая Кати, - грустно произнес Нипернаади. - Я заспался, давно уже пора бы выйти!
- Нет, нет, - воскликнула вдруг Кати, - так я тебя не отпущу. Ты еще должен заглянуть в дом, согреться перед дорогой. Ночи теперь такие холодные, ты там совсем в ледышку превратился, смотри, ты же весь дрожишь! Нет, я тебя так не отпущу, зайди на минутку в дом, погрейся у плиты. Пока она горячая.
Довольная, проворно перебирая ногами, она ступала впереди, а Нипернаади шагал за ней.
Войдя в дом, Кати пододвинула скамеечку к плите и сказала:
- Тоомас, дорогой, ты садись. Садись и грейся. А я пока соберу тебе поесть.
Она выложила на стол хлеб, мясо, поставила кружку с молоком. Посмотрела, словно что-то прикидывая, потом принесла еще масло.
- Тебе достался бы еще кофе с пирогом, - застенчиво улыбаясь, сказала она, - но ты слишком разоспался — от наших ничего не осталось. Да и Яаку надо было дать на дорогу.
- Так Яака нет дома? - спросил Нипернаади, пугаясь своего печально-покорного голоса. - Выходит, Яака нет дома? - повторил он уже веселее, закинув голову.
- Нет, - ответила Кати. - Яак просил передать тебе привет и за все поблагодарить. И велел еще раз пригласить на свадьбу, конечно, если будет время и желание. Большую свадьбу устраивать не будем, позовем только родню и близких друзей. Да и вряд ли кто захочет издалека тащиться по такой грязи. А ты приезжай обязательно, если будет время и охота.
Нипернаади поблагодарил за приглашение и спросил:
- Куда Яак поехал — в город за кольцами? А подвенечное платье привезет?
- Да нет, - засмеялась Кати, - с кольцами можно подождать, время еще терпит. Яак поехал за моей матерью, братьями и сестренками. Привезет их на хутор, и опять мы будем все вместе. Я-то не хотела, хватит, говорю им пока одной коровы, пошлем им корову и поросенка, да пару мешков зерна на зиму и достает. А Яак и слышать об этом не хочет. Ты, говорит, Кати, помалкивай, где ты, там и твои маленькие братья с сестрами должны быть. Я, говорит, такого урожайного года не припомню, уж как-нибудь перезимуем, Яану и Лийз, может быть, придется на месяц-другой перебраться в баню, а весной Яак начнет новый дом строить. Ну, и весной же поделим хутор, половина будет Яану, вторую половину себе оставим. И лес Яака тоже нам останется, его мы не отдадим никому, он нынче в цене, а у нас такие корабельные сосны — в одиночку не обхватишь!
И вдруг, испуганно вскрикнув, она всплеснула руками:
- Боже мой, я все болтаю и даже не пригласила тебя к столу! Иди, Тоомас, поешь, - впереди долгий путь.
- А, пусто, - сказал Нипернаади, - до еды ли мне теперь! Значит, вся твоя семья перекочует сюда? Передай привет малышу Пеэпу, погладь его золотую головку. Вот и будут у них коровы и лошади, и быки, и свиньи — сбудутся все желания!
Он отвернулся и провел пальцем по глазам. Потом улыбнулся снова.
- Ты и правда не хочешь есть? - удивилась Кати. - Совсем ничего не хочешь, даже молока?
- Ну, разве что молока, - ответил Нипернаади, - только совсем чуть-чуть, а то во рту пересохло.
Он взял кружку и тут же вернул ее Кати. Встал, засобирался уходить.
- Как жалко — тебе придется идти под дождем в грязи, - сказала Кати. - В другой день я бы непременно отвезла тебя на лошади. Мне и правда стыдно, сто приходится так провожать тебя с хутора, ты был к нам так добр, так нам помог. Но Яак уехал на двух лошадях за моей матерью, на одной Яан укатил в Хярмасте, а того молодого жеребца, что стоит в конюшне, я боюсь запрягать в телегу. И Яак бережет его, говорит, что это будет наш свадебный конь.
- Да не надо мне ничего, - засмеялся Нипернаади.
И тут он вдруг подхватывает Кати на руки, целует ее в губы и уходит.
- Ты все-таки ненормальный! - испугалась Кати. - Увидел бы Яак, он бы тебя непременно убил!
- Ничего, - успокаивает ее Нипернаади, - должен я за свое долготерпение получить хоть какую-то награду!
Они оба выходят во двор.
- Счастливо тебе, Кати! - говорит Нипернаади. - Я обязательно приеду к тебе на свадьбу из своего роскошного поместья. Привезу в подарок обещанную Лоо и еще кое-что получше. Жди меня, Кати! А потом, когда твоего Яака уже совсем скрючит, я буду наведываться еще чаще. Всего тебе, Кати!
Он резко поворачивается и выходит за калитку. Он высоко закинул голову и выпятил грудь колесом - это для Кати, которая смотрит ему вслед, пусть видит, что он не грустит и не унывает, довольный собой, он направляется в собственное поместье. Что у него девушке нет или денег, у Тоомаса Нипернаади?
Он оглядывается, хочет в последний раз весело улыбнуться Кати.
Но ее и след простыл!
Проклятье! - он вдруг обмякает, делается маленьким, дрожащим, голова понуро падает на грудь.
Он идет по грязи под дождем, а вокруг ярится холодный осенний ветер.
Царица Савская
Уже которую неделю стояла дождливая и холодная погода. Ночью подмораживало, падал мягкий снег, а днем снег стаивал и шел ливень за ливнем. Дни были серые, темные, уже к полудню начинало смеркаться, а к вечеру тускловатый свет постепенно угасал. Море шумело и швыряло на берег пену, сосны выли и раскачивались день за днем. А ветвистые кусты можжевельника, что сбежались к берегу, буря трепала и крутила юлой.
По песчаному берегу шел человек. Одет он был убого, даже пуговиц не было на пиджаке, и с каждым порывом ветра он горбился, придерживая локтями полы пиджака. Обут он был в рваные сапоги, воротник он поднял, а шляпу вихрь грозил унести в любую минуту. Он дрожал от холода и частенько укрывался за деревом потолще. Так, прислонясь к дереву, он простаивал часами, но в его больших глазах не было ни тоски, не печали. Только губы посинели, сводило плечи и прядь волос постоянно лезла в глаза. На ночь глядя он стучался в рыбацкие лачуги, но впускали его редко. Дескать, самим нет места, идите в Сирвасте, в трактир. Но в Сирвасте он не шел. Пытался заночевать в лесу, но леса поредели, ветер и здесь свистел не хуже чем в чистом поле. Тогда он собирал хворост и шишки, складывал в кучу, пробовал развести огонь. Но и хворост и шишки были сырые, а мох и листья уже прихватило ледком. Но даже когда удавалось раздуть огонек, он лишь дымил, не давая тепла. Дрожа, он съеживался и всю ночь напролет слушал мрачный шелест осеннего леса. Он пробовал играть и на каннеле, да пальцы застыли, и в шуме, в завываниях леса звук каннеля терялся. Тогда он прятал свой инструмент в листья под кустом, а когда с моря раздавались утренние крики чаек, двигался дальше, холодный и голодный.