– Отпустите, я пойду сам, – бурчит он и отдает паспорт. Его ведут через широкую улицу, на тротуаре которой сгрудились машины полиции. В бобике накурено и пахнет перегаром, перед этим доставляли алкашей. Он рассказывает все как было, без юмора, чувствует, что сейчас не время шутить. Столько милиции в его городе не было даже на шествии футбольных фанатов.
Когда спокойный и одутловатый полицейский узнает, что перед шествием он ходил на митинг красных – долго спрашивает: «Что, Иван Егорович, коммунист? Солженицына не читали? Не знаете, что эти сволочи с людьми делали?».
Он сидит в КПЗ, в небольшой комнате, стены исколоты гвоздями, спадают штаны и обувь, вокруг маются неприкаянные студенты. Они спят по очереди, сменяясь, то на полу, то на небольших нарах, он знает, что им повезло, что никого не было в камере, знакомые говорили ему, что по пятницам остаются только стоячие места. На потолке крутится огромная вентиляция, прогоняя воздух, отчего в камере холодно, как на улице, и её выключают только под утро. Он отдает купленные у бабушки носки какому-то особо стонущему от холода парню в ветровке. Двоих из них забирают, и через зарешеченное окошко видно, что их уводят в другое здание два человека в гражданском. Никто не ждет ничего хорошего. Все, стыдясь, втайне радуются, что забрали не их. Один раз в начале ночи их выводят в туалет, но после не выпускают ни разу. По очереди они подходят к стенке камеры и стучат, чтобы выпустили в туалет, их не слышат. Депутат от маленькой партии принес им пол литра воды на ночь и апельсин. Им не дают звонить, они не знают, что их ждет. Атмосферу разряжает только то, что Ваня иногда начинает ритмично стучать ногой и петь блюз.
Концерт
– Ну, Машка, сученька! – закричала размалеванная девица, стоявшая в очереди рядом с Арменом. Ей было лет пятнадцать, этой выгоревшей, хриплой девке, в короткой, но пышной юбке поверх колготок в сетку. Она прятала свои слишком сильно, по-вороньи накрашенные глаза под мешковатой шапкой, привычно и некрасиво выпуская плотный дешевый дым через маленький проколотый нос.
– Дура что ли? Не ори! Что там? – ее невзрачная ровесница, переминаясь с ноги на ногу, плевалась шкурками от семечек в снег.
– Да так, решила напомнить.
– Иди знаешь куда?
– Ох уж эти коколофутбольные девочки, – понизив голос, сказал Армену Рома.
– Какие? – тот не расслышал термин и удивленно поднял глаза.
– Коколофутбольные. Фанатки. Типа фанатки. Ходят на фан-сектор цеплять мальчиков, их никто не уважает. В футболе понимают мало, драться не могут – зачем нужны – неясно. Телки.
– Ясно, – Рома был младше Армена на несколько лет, но в тусовке был давно и понимал больше. Они ждали начала концерта провинциальной рэп-группы. Стоял поздний декабрьский вечер, серп месяца висел над головами, как над молодыми колосками.
На лестницу около клуба вышел здоровый детина со сжатыми кулаками и закричал: «Ребята, холодное сами сдаем на входе, не доводим до греха!»
– Хорошо, что я без говна сегодня, – сказал Рома, и, поймав взглядом немой вопрос Армена, сразу ответил, – У пацана одного скинул кастет. И перцовку. Ношу, а то мало ли что.
От упоминания перцовки одна из стоявших впереди девок немедленно чихнула.
– Бывалая, – улыбнулся Рома, – Уважаю.
Публика подобралась разношерстная, разновозрастная, больше, конечно, было молодых, бритых, в плоских ветровках, кроссовках и узких штанах, удобных для драки и бега. Армен чувствовал себя спокойно, потому что он не сильно выделялся – светлоглазый, он был скорее похож на жителя средней полосы, чем на южанина.
Тихо мерцала неоновая вывеска, падал мелкий снег, засыпаясь за воротник. Улица была полна припаркованных машин, хотя везде стояли знаки «не парковаться». Клуб торчал из здания бывшей табачной фабрики, сданной под пивные пабы и, как говорят модные молодые люди, «опенспейсы» и «коворкинги». Подворотня около как раз вела в «Сельдь'n'Водка», осовремененную рюмочную, и выходящие пьяные белые воротнички под песню «Мое тело – крепость», упирались в толпу приверженцев здорового образа жизни. Первые часы их встречали улюлюканьем, криками «алкоты» и «ЗОЖ-спорт!», потом – шушукались и предлагали «попрыгать по головам уродов», чтобы согреться.