Но пройдя дорогу травяную
И попав на первый тротуар…
— У тебя ли разве заночую,
Никогда не дремлющий бульвар?
Так-то ты взяла меня, столица,
И не спросишь и не хочешь знать,
Как мне спится, что мне ночью снится,
Где я буду завтра ночевать.
Что ж поделать, где-нибудь прилягу,
Все равно на утро, как на суд,
Поведут бездомного бродягу,
В протоколы имя занесут.
А кому-то горницы и спальни,
Кресла для себя и для гостей
И рояль, и чистый умывальник,
И седая нянька для детей.
Кто-то, уважаемый и гордый,
Не желая прочих понимать,
Может летом ездить на курорты,
На аборты деньги выдавать.
И в потемках эдаких условий
Как понять всю мудрость бытия?..
— Помоги ж мне разобраться в нови,
Жисть моя, любовь моя.
Март — май. 1925 г.
Снова крыши инеем одеты
Варваре Васильевне Курячевой,
моей первой учительнице.
Снова крыши инеем одеты
И стеклом подернулась вода,
Скучные, как ветхие заветы,
За годами тянутся года.
Сколько лет — не помню и не знаю —
Я в пути, как брошенный корабль,
Мне в лугах затерянного края
Отдохнуть давно уже пора б.
Но… весь мир постигшему бродяге, —
Мне родных причалов не найти,
Слишком часты горы и овраги
На моем запутанном пути.
И уже покинутых не жалко,
Все, что снилось, выведаю сам,
Все равно теперь с пастушьей палкой
Не пройтись мне больше по межам.
Знаю, там, за этой темной цепью.
Вечно-синих сосен, скал и гор,
Ветер — брат мой, с родиною — степью,
Обо мне кончают разговор.
Может быть приду еще, пристану,
Отдохну на скошенных полях,
Кто ж согреет утреннюю рану,
Что созрела в северных краях.
Там отец над речкой чинит сети,
Дед у пчел выманивает мед,
И никто пришельца не приметит,
Даже бык любимый не поймет.
Не поймут… О, рощи и курганы,
Знойных рек цветные берега…
Впереди овраги, да туманы,
Да — пути покрывшие — снега.
Ноябрь 1923 г.
Хорошо этот город построен
Хорошо этот город построен
И высок этот каменный дом,
Только я не всегда так спокоен,
Как сейчас вот, над этим листом.
Но не надо ни вздохов, ни жалоб,
Все понятно, как бег этих дней,
Если рыба в песке полежала б,
Посудите, что сталось бы с ней.
Отпустите ж меня на побывку,
От Москвы семьсот семьдесят верст,
Докормить одряхлевшую сивку,
Обойти потемневший погост.
И подняв этих лет покрывало,
В колыбель моих нег заглянуть, —
Там, наверное, многих не стало,
У кого б я хотел отдохнуть.
Но зато там попрежнему в долах
Теплый ветер полощет пути,
И как счастье, заботу о пчелах,
Дед годами хоронит в груди.
Там, под ветками верб и черешен,
Где река камышами шумит,
Буду говором ближних утешен,
Буду хлебом и зеленью сыт.
Отдохну от идей и событий,
Стану снова и весел и прост…
— Отпустите ж меня… отпустите
От Москвы семьсот семьдесят верст.
Июль 1924 г.
III. О ТВАРЯХ, О ЛЮДЯХ И О СЕБЕ
О чем писать, Восток и Юг
Давно описаны, воспеты;
Толпу ругали все поэты,
Хвалили все семейный круг;
Все в небеса неслись душою,
Взывали с тайною мольбою
К N N, неведомой красе, —
И страшно надоели все.
Эти строчки, игривые строчки
Эти строчки, игривые строчки,
Как игривую юности кровь,
Запрягу в запятые и точки
И отдам под надзор пастухов.
Знаю, многими буду я понят,
Буду многими даже любим,
По обычаю лишь похоронят
И зароют меня молодым.
Но скрывая смертельную рану,
Как всегда неразгадан и прост, —
Для спасенья из мертвых восстану,
Как в славянской легенде Христос.