Серый, распевшийся перепел,
Вечно и всеми гоним, —
Спрячься хотя бы на дереве,
Только не в зарослях нив.
Гром… и заслышишь ты в черепе
Острую дроби иглу…
— Перепел, серенький перепел,
Как ты доверчив и глуп.
Вздрогнули сонные заросли,
Гром по кустам разнесло…
Яблоко с ветки сорвалось ли?
В волны скользнуло ль весло?
Злобны охотники к осени,
Жуток призывный рожок;
Взяли, связали и бросили
В темный, холодный мешок.
А в перепуганном тереме
Маленьких пестует мать;
Верная с серыми перьями
Будет кружиться и ждать.
Горе ж вам серые, горе вам,
Больше в живых его нет,
Только на блюде фарфоровом
Черный дымится скелет.
Глупый, убитый, замученный,
Вечно и всеми гоним,—
Долго ж ты был неприрученным
К тяжким законам земным.
Чувствами, разумом спаяны
И не стесняясь детей, —
Весело, весело каины,
Пели над смертью твоей.
Люди красивые, белые,
Пенист багровый бокал…
Пьяным, — какое же дело им,
Кто там кого потерял.
Жаль, что не скрылся на дереве,
Жаль, что родился в траве…
— Перепел, серенький перепел,
Вечная память тебе…
Февраль — Ноябрь 1923 г.
Собаке — собачья смерть
Я помню, когда-то… когда-то…
В пятнадцатом что ли году…
За хмелем увенчаной хатой
Издохла собака в саду.
И люди, не зная печали,
Едва пожелав посмотреть,
Спокойно, спокойно ворчали:
«Собаке — собачья смерть…»
И помню: как раз, втихомолку,
В забаву, без тени угроз,
Я в хлебе шальную иголку
Голодной собаке поднес.
И та с благодарностью съела,
Но верен был злобный клинок,
И долго и горько хрипела
Пока не скончалась у ног.
И тут же, как многие дети,
Стараясь под старших уметь,
Я также спокойно заметил:
— Собаке — собачья смерть.
Потом, когда взял меня город,
Я помню: в одном уголке,
Поймали неловкого вора,
С чужим чемоданом в руке.
В те дни, когда стали шататься
Законы богов и царей, —
В судах не могли разбираться…
И чтобы покончить скорей, —
Взмахнули злосчастного вора,
Хватили о камни раз-два —
И вот… только кровь у забора,
Да жуть, где была голова.
И судьи, от этой печали,
Еще продолжая шуметь,
Я помню: зловеще кричали:
— Собаке — собачья смерть!
Я в жизни и лучшее вижу,
Но тем, что так горько пишу,
Я многих при жизни обижу,
Быть может, и жизни лишу.
За это у всякого лона,
Хотя бы положим и тут,
Объявят меня вне закона
И жить у себя не дадут.
У вас будут кровля и дети,
За вас и законы и знать,
Меня же на всем белом свете
Не пустят к себе ночевать.
Такой-то, ненастной порою,
В ничем неотмеченный год,
Навек я себя успокою,
У вечно спокойных ворот.
И голос мой, все еще ранний,
Замрет среди прочих могил,
С обидой таких обещаний,
Каких вам никто не сулил.
И все ж, вспоминая пропажу,
Глядя на последний портрет,
Я знаю, что многие скажут:
— Собаке — собачья смерть.
Апрель 1924 г.
Иван-да-Тамара
Исходил я много в эти годы
Всяких стран, губерний и дорог;
Но Кавказа всходы и восходы
Я сравнить ни с чем еще не мог.
То ли дело, — голосу обидно
В щелях и ущельях пропадать…
Ни черта вокруг тебя не видно,
Только гор немая благодать.
И стоишь безвольный, и немеешь,
И молчишь, готовый на скандал,
Потому, что говорить не смеешь
О краях, которых не видал.
Дело даже, собственно, не в этом,
Дело в том, что за последний год,
Только тот считается поэтом,
Кто до слез художественно врет.
Впрочем, я ведь начал о Кавказе,
Ну, так вот: — Безвольный и немой,
Что же я прибавлю к этой фразе,
Кроме дымной сакли под горой;
Кроме слов, что Днепр, Дунай и Неман
Тереку возможная родня…
— Помоги ж мне Лермонтовский «Демон»
Лермонтов, не дуйся на меня:
Начинаю…