И сразу же, так мне показалось, стук в дверь. Смерть!
Три непреклонных квадратных лба — А, В и С.
— Пришли за тобой, — говорит А.
— Сопротивляться будешь? — спрашивает В.
С молча протягивает скафандр.
— У людей есть обычай, — говорю я, — приговоренному к смерти перед казнью исполняют желание. Одно. У меня есть желание: вот эту тетрадь положите в ракету. В ту, на которой я прибыл.
— Прочти, — требуют машины.
Я читаю, даже с излишней медлительностью — время тяну. Наслаждаюсь минутами жизни: так приятно смотреть на буквы, воздух набирать в грудь, слова произносить. И все равно теплится надежда: вдруг именно сейчас звездожители высаживаются на Кароп, громят подданных Аксиома, спешат на выручку.
К концу замедляю темп. Но все кончается, даже моя история.
— Скафандр надень, — напоминает С.
Мелькает мысль: застегивать ли скафандр? Зачем тянуть? Выйду из шлюза, и разом смерть. Но нелепая непутевая надежда пересиливает. ще час, еще полчаса. Вдруг в этот момент мои друзья уже возьмут штурмом дворец Аксиома?
Красно-черной, траурной выглядит сегодня планета. В траурных декорациях еду я верхом на голове у С.
Угольное, шоколадное, багровое, охристое, карминовое, вишневое…-какое наслаждение различать оттенки, называть их!
Меня несут куда-то далеко, прочь от завода и дворца, по долине, потом по глубокому ущелью в кромешной тьме. Несут долго. Но я не возражаю. Все, что осталось мне в жизни, — это ехать на стальной макушке, смотреть и дышать.
Опять мы выходим из черноты на красное. Что-то знакомое в этой долине. Как будто бы я был здесь. Ну конечно, был. Я тут совершил посадку. Вот и ракета. Стоит свечкой, как полагается.
Зачем меня принесли сюда? Видимо, выполняют обещание, тетрадку положат в ракету. А что, если — разгорается искорка надежды, — если я покажу, куда класть, а сам включу ракету? В космосе как-нибудь справлюсь с этими тремя чушками. Человек всегда победит чугунные сейфы. Последнее желание! Ха-ха!
Шагаем прямо к ракете. Остановились. С, наклонив голову, стряхивает меня наземь.
— Прощай, — говорит он.
— Прощай, — вторят А и В.
Не понимаю. Смотрю на их квадратные, ничего не выражающие лица, на матовые, алые от солнца глаза.
— Вы что? Вы отпускаете меня?
— Знать — хорошо, узнавать — лучше, — говорит В. — От тебя мы узнали, что за горизонтом страна Иначе. Кто уходит на восток, приходит с запада. Твой мир полон неожиданных открытий, он богаче аксиом. Ты не подрываешь знания, ты их продолжаешь и множишь. Аксиом ошибается. Ошибаться — плохо! сли посылка неверна, неверен и вывод. Мы решили, что тебя не надо размонтировать.
Один прыжок, и я у ракеты. Вцепился в поручни.
— Ребята, спасибо… Ребята, прощайте… А вас не размонтируют? (Слабенький укол совести.)
— Мы приняли меры. Когда ты читал, мы транслировали твой отчет по радио. Все восьминулевые за нас.
— Прощайте, прощайте, дорогие, — взбираюсь по лестнице, набираю шифр на замке…
— Прощай! — кричат автоматы. — Узнавать — хорошо! Рассуждать — здорово!
Дверь тамбура открылась, зияет за спиной. Спасен я, спасен! Оборачиваюсь в последний раз, чтобы глянуть на Кароп.
— Счастливого пути, рассуждающий! — кричат машины. — Много нулей тебе! Дважды два — четыре!
— Около четырех! — поправляю я.
И друзья мои металлические повторяют торжественно:
— Дважды два — около четырех! Около!
Все, что из атомов
Есть скрытая мудрость в старинных народных сказках, которые мы снисходительно называем детскими.
Возьмите, например, сказки о скатерти-самобранке, о фее исполнительнице желаний или о волшебной палочке. Чародей ударил палочкой, прошептал страшное слово "абракадабра", и в мгновение ока возник накрытый стол, нарядный костюм или оседланный конь.
Да ведь это же прообраз... идеи Березовского.
Мы очень мало знаем о молодости этого человека. Он родился в 1909 году в селе Думиничи бывшей Калужской губернии. Потерял родителей в годы гражданской войны. Беспризорничал, потом попал в трудовую колонию, оттуда на рабфак. Стал учителем, преподавал химию в средних школах Ленинграда. В каких именно школах, не удалось установить. С первых дней войны пошел в ополчение. Был ранен под Нарвой, потерял ногу... и выйдя из госпиталя зимой 1942 года, оказался в осажденном Ленинграде.
И вот в пустой, слишком просторной и слишком холодной комнате коротает дни одинокий инвалид. В железной печурке сгорела мебель, сгорели книги. Проглотив раз в день кусочек скверного хлеба, инвалид забирается под одеяло, под пальто и шинель. Чаще он спит, и во сне ему снится еда моря супа, хлебные горы... Впрочем, они исчезают, как только отрубишь краюшку топором. Проснувшись, человек погружается в воспоминания... как в деревне он ел сметану деревянной ложкой из крынки, как в рабфаковской столовой ел пюре с жареной колбасой, как поглощал пирожные в кафе "Север", как уписывал перловую кашу, сидя на земле у походной кухни. Мысли о еде выпуклы и навязчивы, резь в животе от них становится сильнее. Живот такой пустой и впалый, кажется, что сквозь него можно прощупать позвоночник. До завтрашнего ломтя еще четырнадцать часов. Время тянется нестерпимо медленно. Только пять минут назад Березовский смотрел на часы.
Чтобы отвлечься от прилипчивых мыслей о хлебе, Березовский сам себе пересказывает сожженные в печке книги. Но романы странно трансформируются. На первый план выходят завтраки и обеды. Охотники Майн-Рида бесконечно жуют мясо убитых антилоп и слонов. Сюда в Ленинград хотя бы одного слона. Съели бы с клыками вместе. Смакуют тонкие закуски герои Бальзака. Зачем только они философствуют и флиртуют, отвлекаются от еды, тратят время на пустяки? Плесневеют паштеты в подвалах Гобсека. Столько еды загубил проклятый ростовщик! Плесень, впрочем, можно счистить. Четыре мушкетера, чтобы их не подслушивали, устраивают завтрак на обстреливаемом бастионе. Интересно, что у них было на завтрак. Если кормили обильно, Березовский рискнул бы.
И вот в какой-то день в памяти всплывает фантастический рассказ. Сам Березовский утверждал, что он прочел эту историю во "Всемирном Следопыте", но в каком номере, не удалось выяснить, и трехтомная библиография Ляпунова тоже не могла нам помочь. Итак, вспоминается рассказ малоизвестного автора Юрия Гуркова "Все, что из атомов". Герой рассказа, профессор Знайков, рассуждает так:
"Конечно, сказка - обман, миф, дурман и все такое прочее. Конь, ситник с огурчиками, или дворец из ничего - это чистейшая выдумка и нарушение закона сохранения материи. Однако, если вдуматься, есть тут и разумное начало. Нам нет нужды обязательно творить из ничего. Важно получить коня и огурчик. И тут вспоминаешь, что в коне и огурце есть нечто общее: оба они состоят из атомов и даже примерно одних и тех же углерода, водорода, кислорода, натрия и прочих. Расставишь этак получается нетерпеливый конь, расставишь иначе - соленый огурчик. Вся задача в том, чтобы расставить правильно".
И осуществляя идею, профессор построил машину "атомный наборщик", которая "в два счета и без всяких фокусов" (так и было сказано у Гуркова) монтировала из атомов любое вещество. У наборщика была клавиатура, как на пишущей машинке. Когда профессор нажимал клавиши, из кассы поступали соответствующие атомы. Закончив труд, профессор решил отметить удачу и начал набирать С_2Н_5ОН (винный спирт). Он стучал по клавишам целый час и нацедил только чайную ложечку. Тогда, утомившись, он решил механизировать стучание. Пристроил кулачок, автоматическое нажимание клавиш и лег спать, надеясь, что к утру у него будет стаканчик. К сожалению, за ночь буква Н сработалась, наборщик начал выпускать не С_2Н_5ОН, а СО - угарный газ. Профессор во сне угорел насмерть. Пропала и машина. Управдом и дворник, не разобравшись, снесли ее в утиль.
Березовский усмехается: какая наивная история: нажимаешь клавиши, атомы размещаются сами собой! Но думы сворачивают на ту же привычную дорогу: "Чудак этот профессор! К чему было выпивать? Он мог изготовить пищу. Ведь и пища состоит из тех же простейших элементов: кислорода, углерода, водорода, азота... Есть в Ленинграде сейчас углерод? Азот? Водород?