- Понимаю и не сержусь. Прекратите пока работы на данном участке, подоприте колонны брёвнами, ждите высыхания.
- Слушаемся, ваше величество.
- Если переживём эту неприятность, больше ничего опасного не произойдёт. - Медленно пошёл по ступеням вниз. - Купол до конца года не начнёте?
- Можем не успеть. Но уж по весне - обязательно.
- Сколько лет уйдёт на мозаики и другие отделочные работы?
- Года два, не меньше.
- Вот бы к юбилею нашей свадьбы с императрицей!
- Мы стараемся, ваше величество, но вы видите - обстоятельства порой выше нас.
- Будем молиться Господу, чтобы обстоятельства больше не мешали. - И подумал грустно: «Доживу ли до освящения храма? По гаданиям, должен. Но лукавый не дремлет и всегда старается палки в колеса вставить. - Автократор сошёл с лесов и отправился обратно в палаты. - Как же я устал! После тех проклятых волнений плебса - ни минуты отдыха. Опасаюсь не успеть выполнить задуманное. Но ведь так можно надорваться. Нервы на пределе. И о Феодоре совершенно забыл. Уж не помню, сколько не бывал у неё в алькове. Месяц, два? Надо навестить… Может, вместе поехать на тёплые воды Бруссы? Но опасно оставлять без присмотра столицу. Даже на неделю не отлучишься. Что ж, повременю. Совершу все, что намечаю, а потом уж, под старость… поживу в своё удовольствие…»
Ближе к вечеру заглянул в спальню василисы. Та лежала и слушала, как придворная дама, ей читает поэму «О Святом Киприане» - сочинение Евдокии, императрицы, жившей более чем за век до описываемых событий: дочь преподавателя риторики из Афин - Леонтия - стала государыней, выйдя замуж за самодержца Феодосия II Каллиграфа, а окончила жизнь в изгнании, в Иерусалиме, будучи обвинённой мужем в измене.
- Дивные стихи, - заметил Юстиниан.
- Дивные, но грустные, - отозвалась супруга.
- Видимо, предчувствовала судьбу - что умрёт далеко от дома.
- Я предчувствую тоже.
- Что же ты предчувствуешь, дорогая?
- Что умру я дома, но от злого недуга.
- Господи, помилуй! Ты же обещала, что не станешь гадать о моей и своей кончине?
- Я и не гадала. Это так - наитие.
Он присел на край её ложа:
- Но лет двадцать ещё протянем, по крайней мере?
- Ты протянешь, наверное, целых тридцать. Я, увы, вдвое меньше…
- Не пугай, родная. Пережить тебя? Ни за что на свете!
- Ах, на всё воля Божья, милый. - Феодора отпустила служанок, притянула мужа к себе и устроилась у него под боком. - В шестьдесят пять ты ещё, пожалуй, сможешь заново жениться на ком-нибудь.
Император не выдержал и сказал сурово:
- Прекрати, однако! Шутка чересчур затянулась.
- Я и не шутила.
- Всё равно не надо. - Царь провёл ладонью по её волосам, стянутым заколками. - Солнышко моё. Ты моя единственная любовь. После Господа Бога и Пречистой Девы Марии ка тебя молюсь.
- Если в самом деле молишься, отчего мы редко ночуем вместе?
- Так не потому, что забыл или разлюбил. Знаешь, что работаю по ночам. А под утро устаю и не хочется тревожить тебя во сне.
- Нет уж, не стесняйся, тревожь. Мне порой бывает удивительно грустно засыпать в постели одной.
- Приходи ко мне в такие минуты.
- Я не смею, Петра.
- Нет уж, приходи.
В эту ночь доставила ему удовольствие, а сама получила мало. «Да неужто слабеет? - размышляла она. - Вроде бы не должен пока. Нет, определённо я вовремя заимела Ареовинда. Пригодится на чёрный день».
Этот день выпал очень скоро.
Гелимер провёл на горе Папуа боль трёх месяцев. В первые пять дней после Трикамара он успешно уходил от погони, возглавляемой Иоанном. А на день шестой Иоанн был убит: пьяный Улиарис (тот, которого на Сицилии отыскал Прокопий и который напросился матросом на судно Калодима, а затем пошёл воевать в пехоту) захотел застрелить из лука экзотическую пёструю птицу на дереве, промахнулся и попал командиру сзади в шею. Армянин скончался в считанные мгновения. Велисарий судил убийцу, согласился с тем, что трагедия случилась без злого умысла, и оставил пьянице жизнь, но велел публично отрубить ему правую руку по локоть. И вернулся в Карфаген, а преследовать Гелимера приказал гепидам во главе с Фарой.