Но, в отличие от него, Гелимер твёрдо знал: он домой больше не вернётся. Не увидит Мегару и Старый город, не уснёт в своей кровати в Палатии, не пройдётся по парку, не половит рыбу в своём пруду, не услышит шума болельщиков на ристаниях в цирке Карфагена… Никогда! Это страшное слово «никогда» - и отчаяние, связанное с ним, ибо «никогда» сродни смерти: человек не в силах победить смерть, умерев, больше не воскреснет, не соприкоснётся с реальным миром, с близкими, родными - никогда, никогда! Глядя на полоску уходящего берега, бывший предводитель вандалов не скрывал горьких слез. Плакал, несмотря на боль из-за не прошедшей ещё глазной хвори. И шептал вспухшими губами: «Родина, прощай. Братья мои, прощайте. Мой народ, извини меня, не сумевшего победить врагов. Я бездарно начал своё правление и бесславно его закончил. Значит, на роду так написано. Понесу мой крест дальше. И молиться стану за мою бедную страну».
В доме Велисария был переполох: в Золотом Роге корабли императорского флота, возвратившиеся из Африки! Значит, надо ждать хозяйку с хозяином, Феодосия и Фотия, зятя Ильдигера! Срочно всё прибрать, вычистить, помыть. Суетился Кифа, командуя остальными слугами, Македония тоже хлопотала, одевая четырёхлетнюю Янку в новую шёлковую тунику, приговаривая при этом:
- Папенька и маменька прибыли, надо не ударить в грязь лицом и предстать пред ними во всей красе.
Девочка серьёзно спросила:
- Маменька не будут ругаться за разбитую мною чашку?
- Да не будут, пожалуй: чашек в доме много.
- Может, ей не скажем?
- Я-то не скажу, ну а ты - как хочешь.
Иоаннина горестно тряхнула светлыми кудряшками, и её глаза, светло-голубые, как у самого Лиса, сделались печальны:
- Мне сказать положено. Потому как родителей обманывать - это грех.
Тридцатитрёхлетняя Македония утешающе погладила воспитанницу по щёчке:
- Ты обманывать и не станешь: просто промолчишь.
- Да, а если хватятся? И начнут искать? Выйдет много хуже.
- Ну, тогда скажи. Мать родная - и за чашку-то не прибьёт.
- Не прибьёт, наверное. - Откровенно призналась: - Маменьку боюсь много больше, чем папеньку. Он хоть и суровый на вид, а гораздо добрее.
У служанки вырвалось:
- О, ещё бы! Твоего отца нельзя не любить!…
Девочка взглянула на женщину:
- Ты его тоже любишь?
Та мгновенно опустила глаза:
- Ну, а как иначе? Он же мне хозяин, я ему должна подчиняться…
- Подчиняться - одно, а любить - другое. Я вон маменьке тоже подчиняюсь, а не люблю.
Македония ахнула:
- То есть как - не любишь? Что ты говоришь?
- Нет, люблю, конечно, ибо Богом завещано почитать родителей. Но отца люблю много-много сильней.
- Вот ещё придумала! Ты мала ещё этак рассуждать.
- Может, и мала. Я не рассуждаю, я чувствую.
Первым делом Велисарий, сошедший на берег, поскакал во дворец на приём к императору. Проезжая мимо строящегося собора Святой Софии, поразился его величию - хоть и купола ещё не было, но колонны и стены высились уже в полный рост, намечая контуры будущего шедевра. И вообще происшедшие за год изменения в городе - заново отстроенные или восстановленные после «Ники» дома - сразу же бросались в глаза: чистотой побелки, свежестью, гармонией. В этом ощущалась весна - и не столько в климатическом, сколько в философском, метафорическом смысле. Обернувшись, Лис обратился к Ильдигеру, ехавшему следом:
- Красота-то какая! Город как расцвёл!
Зять ответил:
- Да, его величество никому не даёт жить спокойно, и везде жизнь бурлит. Так приятно ощущать себя частью этой кутерьмы!
- «Кутерьмы»! - усмехнулся командир. - Это, брат, не кутерьма, а великое время. Время Юстиниана! Так в анналах и напишут историки - вроде нашего чудака Прокопия.
- Хорошо, скажу по-иному: быть частицей эпохи Юстиниана - счастье.
- Счастье и нелёгкое бремя. Чтобы соответствовать, надо самому становиться вровень.
Нарушая этикет, самодержец вышел навстречу Велисарию не в пурпурной, а серой тоге и без позументов, по-обыденному, без помпы. Не позволил пасть ниц, а приблизил к себе и обнял, по-христиански трижды расцеловал. Восхищённо отметил: