Лис уже больше не бесился, задавал вопросы спокойно, даже хладнокровно, вроде речь вели о каких- то третьих лицах, а не членах его собственной семьи. Под конец промолвил:
- Можете идти. Все идите, все. Македония тоже. Мне необходимо побыть одному.
Взял кувшин с вином и наполнил чашу. Медленно приблизил к губам и вдохнул винный запах. Отодвинул, поёжился. Нет, вина не хотелось вовсе. Может быть, воды? Подошёл к бочонку, зачерпнул ковшом. Выпил и почувствовал облегчение. Сел, остатки воды вылил на ладонь и смочил лицо. Ощутил озноб. Сам себя спросил: что теперь надо предпринять? Их, любовников, посадить на кол, а затем самому броситься на меч? Пошло, глупо, мерзко. На кого тогда останется Иоаннина? Кем она вырастет без родителей и с клеймом отца-самоубийцы? Может быть, казнить одного Феодосия, а жену прогнать и затеять развод с согласия патриарха? Слухов не оберёшься, толки поползут по всему Константинополю и стране. Он, великий завоеватель, слава империи, покоритель «Ники», Африки и, возможно, Италии, оказался смешным, незадачливым рогоносцем, о которых поют сальные куплеты на представлениях в цирке… Нет ничего опаснее смеха простолюдинов. Смех ниспровергает диктаторов. Допускать огласки нельзя - это однозначно. Стало быть, простить? Вот ещё чего не хватало! Впрочем, надо выслушать и другую сторону - может быть, не всё так трагично?
Дверь открыл, вышел на балкон внутреннего дворика. Посреди него бил фонтан. Зеленели клумбы, распускались бутоны. Македония шла, за руку держа Иоаннину; та, увидев отца на балконе, радостно махнула ему ладошкой. Лис в ответ тоже помахал. В Сиракузах пахло весной. Вот - весна, а кругом несчастья: и измена Нино, и необходимость отложить наступление на Неаполь из-за бунта в Ливии… Дьявол! Не везёт. Неужели и правда, Фортуна от него отвернулась?
- Звал? - спросила супруга за спиной Лиса.
Он какое-то время оставался стоять, грозно перекрестив руки на груди, лишь затем повернул к ней лицо. Совершенно спокойное, будничное, может быть, более серьёзное, чем обычно. Посмотрел на женщину из-под вполовину опущенных век. И отметил про себя: да, она по-прежнему хороша. То, что называется «дама в соку». Налитая, спелая. Волосы - воронье крыло - собраны на затылке. Белая красивая шея. Неширокие покатые плечи и высокая (всё ещё высокая!) грудь. Круглые бедра в складках пеплума. Всё ещё манящие бедра. Вожделенные бедра!
Велисарий стоял и разглядывал её молча. Нино поняла этот взгляд по-своему, усмехнулась, произнесла:
- Хочешь, да? - начала развязывать тесёмки на шее.
Полководец остановил:
- Погоди. Не время. Надо поговорить.
- Разве одно мешает другому? - продолжала раздеваться она. - Мы с тобой не близки уже третьи сутки. Я изголодалась. Силы нет терпеть. Думала, сегодня придёшь… - Верхняя одежда упала к её ногам, и жена осталась в одной шёлковой тунике. - Ну, иди ко мне. Посмотри, как разгорячилось у меня лоно. Слышишь аромат? - Провела рукой у себя под подолом и затем показала ему мокрую ладонь. - Я сгораю от сладострастия. Кожа на сосках сейчас лопнет!… Ну же, ну! Почему ты медлишь?
Он шагнул вперёд, указательным и большим пальцами стиснул её щеки - так, что губы выпятились вперёд. Процедил зловеще:
- Сука. Тварь.
Антонина вырвалась, отступила, вскрикнула:
- Ты чего? Тронулся умом?
- Тронешься с тобой. Похотливая кошка. Уличная девка.
У неё в глазах появился ужас:
- Ты о чём, о чём?
Велисарий посмотрел исподлобья:
- Всё о том же, дрянь. О тебе и о Феодосии.
- Господи, помилуй! - слишком преувеличенно возмутилась женщина, чтобы скрыть волнение. - Мы же в Африке ещё говорили… Ничего между нами нет. И не может быть. Я его люблю лишь по-матерински…
- И поэтому купаешь его в лохани? - рявкнул Лис.
- Что же в том такого? Как-то помогла… я уже не помню…
- Но зато другие запомнили. Хорошо запомнили! И готовы подтвердить под присягой.
Торопливо одевшись, Нино злобно ответила:
- Врут. Не верь. Недостойно клевещут. Даже знаю кто: эта Македония чёртова. Потому что до сих пор в тебя влюблена.
Полководец поморщился:
- Не мели чепухи, бесстыдница. Македония вовсе ни при чём. Я узнал от дочери.
- От какой ещё дочери? - изумилась супруга.
- У тебя и у меня разве несколько дочерей? - ухмыльнулся тот криво и невесело. - Чистое дитя врать не будет.
- Что ж она сказала?
- Что зашла к тебе и увидела… вас обоих! Как ты вытирала его! Тьфу, проклятье! Даже повторять мерзко.