С этими словами трудно было не согласиться. Иоанн кивнул:
- Ты, конечно, прав. Я изображу из себя робкую овечку, у которой похитили золотое руно.
- А когда всё устроится, не забудь того, кто тебе помог, - не замедлил напомнить хлеботорговец.
- Да уж не забуду, не сомневайся.
В тот же день сели на корабль и поплыли в сторону Босфора. Благодушный Фотий предвкушал награду за блестяще выполненное задание. И шестнадцатилетний Анастасий радовался тоже: путешествие по морю, волны, чайки были ему в диковинку. Но его родители всё ещё тревожились: как их встретит бабушка и захочет ли проявить великодушие к разорившемуся потомку? От неё всего можно ожидать…
Миновав Дарданеллы, через день причалили к пристани Иерона и узнали, что её величество по приказу супруга срочно возвратилась в столицу. Что ж, пришлось ехать дальше, в Константинополь.
А монарх вызвал Феодору вот по какому поводу. Разбирая письма, он нашёл одно анонимное, доводившее до сведения василевса, что его жена забавляется у себя в имении с неким рабом-мавром Ареовиндом, специально купленным ею для разврата.
Надо сказать, что Юстиниан, как и многие тираны всех времён и народов, обладал такой особенностью: сомневался в верности преданных друзей, но зато странным образом верил всем доносам, даже самым нелепым. И нередко подлые люди этим пользовались, чтоб руками его величества извести собственных врагов. Схема была проста: заподозрив кого-либо в измене, самодержец давал поручение первому юристу страны - Трибониану - завести на несчастного уголовное дело. Компромат находился неизменно, если не находился, то его сочиняли. Обвинённый каялся и просил о прощении, тут ему советовали отписать всё своё имущество государю, и тогда приговор будет не таким грозным. Бедолага отписывал, и повешение заменяли отрубанием головы или вечной ссылкой. Думал ли правитель, что его порой водят за нос? Очевидно, нет. Просто сам процесс вершения судеб, приближавший его к Создателю, доставлял владыке высшее наслаждение.
Что касается Феодоры, он впервые усомнился в истинности доноса - слишком сильно её любил, - но совсем отмести его тоже не хотел. Помнил историю с Имром-ул-Кайсом. И тогда ведь до конца не раскрыл - совершилась ли измена или нет. Просто не желал доставлять неприятности ни себе, ни ей. Вроде бы простил, постарался вычеркнуть из памяти. Но теперь задумался: может быть, действительно? У него рога? Главное, обидно, что Юстиниан ей ни разу не изменил за всё время. Не имел потребности и желания. Занимался государственными делами, строил свою империю, укрепляя вертикаль власти и Церковь. А супружеский долг исполнял не часто… А она, выходит, не могла устоять от соблазнов?… Или клевета? Оговор, обман, и ему смешно беспокоиться? Как установить истину?
Для начала он решил объясниться с женой, а потом, если надо, подключить и заплечных дел мастеров, чтобы пытками на дыбе выбили всю истину из Фаэтета и Ареовинда.
Василиса приехала под вечер и буквально сразу после корабля, даже не зайдя в термы, не переодевшись, поспешила к супругу, совершенно не понимая, что произошло, почему её вызвали столь бесцеремонно. И застала мужа, как всегда в это время, у себя в кабинете за столом, на котором были навалены груды свитков. Посмотрев на неё, вошедшую, он не удивился, бросил беглый взгляд и сказал:
- А, с приездом, душенька… Рад, что ты здорова…
Государыня встала у него за спиной в нервном замешательстве и спросила:
- Что случилось, Петра?
Продолжая писать, автократор проговорил:
- Что случилось? Разве что-то случилось? Я не понимаю.
- Ты не понимаешь? - задохнулась она. - Прерываешь мой отдых, требуешь немедленно прибыть во дворец - и не понимаешь?!
Самодержец бросил перо и потёр глаза, вроде бы уставшие от серьёзной работы. Широко зевнул:
- Так, безделица, извини, если потревожил.
Феодора села напротив:
- Раз ведёшь себя так, значит, не безделица. Я успела изучить твой характер.
Он расхохотался:
- В самом деле? И каков мой характер в данном случае?
- Если ты взбешён - быстро остываешь и легко прощаешь. Если улыбаешься, притворяешься беззаботным и воркуешь ласково, то потом казнишь.
- Бог ты мой! - изумился царь. - Неужели я такой лицемер?