Патриарх Мина проводил освящение храма. Здесь же был апокрисиарий Папы Римского - Сильверий. В малых кругах, начерченных на полу, находились и другие высокопоставленные лица - Иоанн Каппадокиец, Пётр Варсима, Пётр Патрикий, Гермоген, Трибониан, Павел Силенциарий, прочие высшие чиновники и сенаторы. Анатолий, управляющий императорскими дворцами, обратился к Фотию вполголоса и сказал:
- Да, такой собор поднять не любому под силу. Лишь титанам, вроде нашего государя. Он, входя в Царские врата, нынче так вскликнул: «Слава Богу, признавшему меня достойным для свершения такого труда! - и добавил: - Я тебя победил, о, Соломон!» Ибо самый грандиозный храм на земле был до этого выстроен Соломоном в Иерусалиме.
- Неужели Святая София больше? - удивился Фотий.
- Да, и больше, и выше. - И привёл в доказательство причт собора: 60 священников, 100 диаконов, 40 диаконис, 90 иподиаконов, 110 чтецов, 25 певчих и 100 привратников - итого 525 человек! Это не считая других работников храма - экономов, нотариусов и хранителей архивов.
Между тем пасынок Велисария обратил свой взор на императрицу, находившуюся в женской галерее: разрисованное красками лицо, рыжеватые, явно крашеные волосы, подведённые брови. Не лицо, а маска. И какой- то остановившийся взгляд. «Может, нездорова? - догадался молодой человек. - Впечатление, что стоит из последних сил, опасаясь упасть. Странные дела».
Да, предположение было верным: у её величества в этот день приключился приступ дурноты, очень сильно кружилась голова и дрожали коленки. Даже опасалась, что не сможет выдержать церемонию освящения храма, но придворный лекарь Фока дал ей несколько успокоительных снадобий, и она пришла в чувство. Распорядилась положить на щеки и под глазами больше грима. Феодора стояла, опираясь на золочёный посох, чувствовала, как капельки пота проникают сквозь краску на висках и носу, очень хотела их промокнуть, но боялась, что этот жест будет выглядеть не по-царски. И твердила про себя: ну, скорей бы, скорей бы всё закончилось! Впрочем, благотворный воздух собора действовал и на неё умиротворяюще; дурнота отступала, дрожь в коленках делалась не такой сильной. Феодора облегчённо вздохнула: вроде ничего, не ударила в грязь лицом и не опозорилась перед всей столицей.
Колокольный звон возвестил о завершении службы. Выйдя из ворот, под усилившийся снег, и надев свою бархатную шапочку, Фотий начал поджидать Евфимию. Та пришла с пылающими щеками и торжественно сообщила:
- Василиса говорила со мной! Хочет, чтобы я вошла в её свиту, стала придворной дамой. Ты не против, милый?
Он ответил:
- Не могу быть против, если таково желание государыни.
- Дело в том, что обязанности придворной дамы означают частые отлучки из дома.
- Ничего, смогу это пережить.
Посмотрела на него с благодарностью:
- Ты такой у меня хороший, славный. Я люблю тебя очень-очень сильно.
- Я люблю тебя, Фима, тоже - больше всех на свете.
Вскоре Евфимия, возвратившись из дворца, где её обязанностью было развлекать Феодору после терм пересказом городских сплетен, объявила мужу, что императрица ждёт его у себя в палатах для ответственного задания.
- Что ещё такое? - он состроил рожу. - Снова ехать в Пентаполис или куда подальше?
- Или куда поближе, - улыбнулась она. - Хочет, чтобы ты преподавал её внуку боевые искусства.
- Ой, да я и не учил никогда подростков.
- Он уж не подросток, а юноша - скоро будет семнадцать. И потом, бабушка боится посвящать в свои тайны посторонних людей. Ты же - свой.
- Неужели Юстиниан не знает, кем приходится Анастасий Феодоре?
- Ну, по крайней мере, ей кажется, что не знает.
- Видимо, она заблуждается.
Словом, побывав во дворце, Фотий дал своё согласие на учительство и на следующий день приступил к урокам. Ученик оказался смышлёный, с удовольствием развивал мышцы рук и ног, быстро научился стрелять из лука и неплохо сидел в седле. Но особенно увлекался метанием боевого топорика.