- Глупости какие! Я не стану клясться.
- Что ж, тогда забудь о моём визите, - губы подобрал и хотел уйти.
Молодой человек ругнулся:
- Да постой же, черт! Так и быть: клянусь, что тебя не выдам.
- На кресте клянёшься?
- Ясно, на кресте, - и, зажав в кулаке медный крестик у себя на груди, отчеканил: - Во имя Отца, Сына и Святаго Духа!
Каллигон успокоился и опять присел на лавку напротив:
- Хорошо, расскажу конкретно. Вы ведь завершаете выгрузку сокровищ сегодня ночью?
- Совершенно верно. Сундуков видимо-невидимо. Еле поместили в восемь кораблей.
- Просто замечательно. Ты ответственный за один корабль?
- Да, а что?
- Предлагаю подкупить капитана и не позже рассвета улизнуть из порта, соответственно с одной восьмой частью всех богатств.
- Ты с ума сошёл!
- Я серьёзно. Поплывём в твой благословенный Эфес, продадим имущество, а на вырученные деньги скоротаем жизнь в тишине и спокойствии, не отказывая себе ни в большом, ни в малом. Хочешь - пострижёшься в монахи. Или можешь заняться ростовщичеством. Дело твоё.
Феодосий возмущённо воскликнул:
- Да ведь это настоящий грабёж!
Евнух покачал головой:
- На войне всё иначе. И убийство не преступление, и награбленное - трофеи.
- Представляешь, как поступят с нами, если попадёмся?
- Представляю, конечно. Риск велик. Но соблазн не меньше. - Переждал, пока собеседник переварит идею, и потом добавил: - Плюс к тому же - свобода, та, о которой тебе мечталось. Разве не желал избавиться от хозяйки?
Он с досадой потупился:
- Честно говоря, и теперь желаю.
- Ну, тем более! Нам фортуна благоволит. И даёт шанс - совместить приятное и полезное.
- Мне необходимо подумать.
- Возражать не смею. Но решай быстрее: времени в обрез.
Молодой человек маялся недолго. Ближе к вечеру он послал гвардейца за Каллигоном, и они вдвоём отправились на корабль. Уломать капитана тоже оказалось несложно: посулили ему и его команде два сундука из пятидесяти, загруженных в трюм, и в начале первого ночи незаметно вышли из гавани. Море волновалось, дул холодный январский ветер, паруса выгибались на всю свою полуокружность, в результате чего судно двигалось с максимальной скоростью. Чтобы обмануть возможных преследователей, устремились не вдоль побережья к югу, а на юго-восток, к островам Далмации, где решили отсидеться пару недель, пропуская вперёд караван Велисария, плывший в Константинополь.
Об исчезновении Феодосия с Каллигоном доложили стратигу рано утром. Он воспринял новость спокойно, посчитал погоню бессмысленной, здраво рассудив: рано или поздно сами обнаружатся, где-нибудь в провинции, местные власти сообщат, и тогда уж направим людей, чтобы возвратить похищенные богатства. Но не отказал себе в удовольствии и пошёл сообщить новость Антонине. Та смотрела, как служанки одевают и причёсывают только что проснувшуюся Янку (девочку привезли из Неаполя в Рождество). Ей уже было девять лет, и она неплохо читала и писала по-гречески; от отца взяла бездонные голубые глаза, а от матери - вьющиеся волосы; отличалась серьёзностью и смеялась редко. Но, увидев отца, радостно воскликнула:
- Тятенька пришёл! Ах, какое счастье!
Он поцеловал её в темечко и заметил искренне:
- Ты такая делаешься красавица - скоро покоришь весь Константинополь.
Мать откликнулась в том же самом духе:
- Да, найдём тебе женишка богатого, знатного, красивого, ты его полюбишь и потом выйдешь с удовольствием замуж.
Дочка согласилась:
- Отчего не выйти, если за красивого и богатого?
Все втроём посмеялись. Велисарий бросил непринуждённо:
- Нынче ночью убежал Феодосий с Каллигоном…
Антонина, продолжая хихикать, сразу не осознала:
- Что? - переспросила. - Кто сбежал?
- Феодосий и Каллигон.
Тут в её лице случилась странная перемена: губы продолжали смеяться, рот в улыбке, а глаза уже испугались, увеличились, округлились вдвое. Губы сузились и проговорили:
- Как это сбежали? Не верю.
- Увели из порта груженный сокровищами корабль и уплыли неизвестно куда.
Янка, переводя взгляд с одного родителя на другого, не сдержала возгласа:
- Ничего себе! Целый корабль сокровищ!
Мать настолько расстроилась, что забыла о необходимости соблюдать приличия в разговоре о собственном любовнике, и твердила, как полоумная: