- Я надеюсь тоже. Может быть, и свидимся как-нибудь.
- Приезжай в Константинополь, поправившись.
- Нет уж, ни за что. Больше не хочу ни политики, ни прелюбодеяний. Здесь, в Эфесе, окончу дни.
Собеседник его выразил сомнение:
- Не уверен, что родительница моя не пошлёт за тобой людей.
- А давай скажем, будто я погиб от руки архонта?
- Вот ещё придумал! Грех подобное говорить.
- Это ложь во спасение.
- Ах, не городи ерунды. Так и смерть себе напророчить можно.
- Ну, солги, что я убежал. По дороге в Византий спрыгнул с корабля - да и был таков.
- Да, пожалуй, верно. Но и ты не сиди в Эфесе - отправляйся в Киликию, отсидись в каком-нибудь малом монастыре. А потом посмотришь.
- Что ж, в Киликию - это хорошо, - согласился тот. - В городе Тарсе есть одна обитель - Святого Лазаря, где игуменом выходец отсюда, мой знакомый. Обращусь к нему.
- Бог тебе в помощь, Феодосий.
- И тебе, Фотий.
Погрузили сундуки на корабль, порученец Лиса попрощался с эпархом, взял на борт Каллигона, и 10 ноября судно отвалило от пристани. Молодой человек надеялся, что теперь ему разрешат отдохнуть до весны с молодой женой и продолжить преподавание внуку василисы. Но его мечты оказались призрачны.
Ближе к Рождеству Феодора получила послание Антонины из Лазики. Вот что в нём говорилось после обязательных пышных приветствий и сердечных пожеланий здоровья императрице:
«Ваше императорское величество! Потревожить покой царственной особы заставляет меня то ужасное, непотребное положение, нахождение в котором я могу не выдержать. И пишу сию грамоту секретно, ибо если муж узнает о ней, вероятно, со мной покончит. Гнев его велик, страшен, необуздан, и таким Велисарий вряд ли кому известен. Подозрения прошлых лет выплеснулись наружу, словно бы из жерла вулкана. Не успела я сюда приехать из Константинополя, как была фактически арестована и посажена дома под замок. На мои вопросы отвечал односложно: «Ты сама всё знаешь», «Мне противно об этом говорить», «Ты достойна смерти». Я напоминала ему, что супруг обещал Фотию сохранить мне жизнь. Он сказал, что не станет клятвопреступником и своё обещание сдержит через силу, ибо искушение разделаться со мной велико. Дескать, я вела себя, как последняя шлюха, даже хуже шлюхи - так как та ночует за деньги с незнакомыми ей людьми, а не с собственным сыном, пусть приёмным.
Я вначале пыталась отрицать мои близкие отношения с Феодосием (раньше это удавалось блестяще), говорила, что Лис не прав, слушает наветы и придумывает невесть чего. Он и слушать не захотел. Утверждал, что ему теперь всё известно, у него открылись глаза, я виновна не только в прелюбодеянии, но и в смерти пятерых слуг, в том числе его наложницы Македонии, а ещё в предательстве Иоанна Каппадокийца. Говорил, что с такой негодяйкой состоять в браке не желает. Пригрозил: как вернёмся домой, он подаст прошение Патриарху о разводе по причине моей супружеской неверности. И такое впечатление, что подаст.
Вот уже второй месяц пребываю взаперти. Обращаются со мной пусть не так, как в тюрьме, но сурово и холодно. Яства грубые и невкусные, в основном «понтийская свинина» - мясо дельфина, пища бедняков, - хлеб, вода и овощи; а вина не подавали ни разу. Хорошо хоть стирать приходится не самой - отдаю белье прачкам.
А война практически не ведётся, столкновений нет, и вообще не понятно, для чего мы здесь.
Ваше императорское величество! Умоляю Вас: помогите мне, вызволите из плена, посодействуйте возвращению нас к родным пенатам и недопущению нашего развода. Кто я буду без Велисария? Одинокая стареющая матрона скромного достатка, всеми забытая, ибо взрослым детям тоже не до меня. Жизнь моя, судьба в Вашей власти. Вы всегда оказывали мне сочувствие как приёмной дочери Комито. Окажите и ныне, заклинаю. А такой преданной сторонницы Вашей, любящего сердца, искреннего друга не было и нет. Припадаю к стопам Вашим. И молю Господа о здравии государыни».
Прочитав письмо, Феодора отправилась к императору. Он сидел в библиотеке и читал поэму Христофора Коптийского - сочинение, посвящённое архитектору, некогда построившему термы между большим дворцом и Святой Софией (прежней). Христофор жил при Анастасии Дикоре, и его слог нравился Юстиниану, многие стихи он цитировал. Оторвавшись от рукописи, сказал: