А красавчик, говоря откровенно, не вздыхал ни по Магне, ни по Антонине. Дочь казалась ему дурнушкой, чересчур нескладной для её тринадцати лет, а мамаша - чересчур старой для её тридцати. Нет, однажды он случайно увидал из окна, как его драгоценная мачеха, лёжа в гамаке в саду и лениво читая свиток, неожиданно начала водить рукой между бёдрами и затем не только себя довела до экстаза, но и пасынка, возбудившегося от вида оголившихся женских прелестей, бьющихся в конвульсиях, и запачкавшего тунику буйным извержением. Феодосий не любил вспоминать этот эпизод и не думал о сближении с Антониной.
И его, и Фотия занимали иные чувства. Первое - ипподромные скачки и переживания за своих, за «синих». А второе - их полуночные проделки, выходившие порой за рамки приличий. Но пока родители были дома, оба ещё держали себя в узде. А когда Велисарий с женой и Прокопием, погрузившись на корабли, распрощался с Константинополем, юноши, предоставленные сами себе, ринулись во все тяжкие.
Одевались они в сине-голубое, в том числе плащи, необъятные шальвары, туфли с загнутыми кверху носами. Под одеждой носили у бедра небольшие обоюдоострые кинжалы (а свободное ношение оружия невоенными лицами было запрещено императорским указом и каралось сурово, вплоть до смертной казни). Делали это больше из бравады, никого не ранив и тем более не зарезав на ипподроме. В общих драках участвовали нередко. Но смертоубийств не было: днём гвардейцы на цирковых трибунах быстро разнимали дерущихся.
Совершенно иначе всё происходило ночью. И венеты («синие»), и прасины («зелёные») неизменно сбивались в банды (даже не обязательно враждовавшие друг с другом - зачастую смешанные), нападали на случайных прохожих, избивали и грабили, женщин и мальчиков подвергали насилию, все по очереди, иногда и одновременно, а ещё убивали мужчин на спор. Скажем, так. Отловив какого-нибудь несчастного, большей частью нищего, слабого, больного, начинали хвастаться. Феодосий говорил: «Спорим, я убью его с первого удара под сердце?» - «Это ерунда, - говорили другие. - Это каждый может. Ты вспори ему брюхо одним ударом - от лобка до грудины». - «И потом смотреть на его кишки? Фу, какая гадость! Вспарывайте сами». Или Фотий предлагал: «Спорим, я ножом снесу ему голову?» - «Что, одним ножом?» - «Да, одним ножом». - «Спорим, не снесёшь? Надо позвонки ещё перебить». - «Спорим?» - «Спорим!» Фотий, конечно же, проигрывал, оставался весь измаранный кровью да ещё платил проигранные монеты. Но подобные развлечения забавляли всех.
Власти же смотрели сквозь пальцы на такие проделки молодых негодяев. Ведь в своём большинстве это были отпрыски знатных семейств. Дети сенаторов, крупных землевладельцев тяготели к «синим», дети торговцев и ростовщиков больше сочувствовали «зелёным». По религиозным воззрениям тоже шло разделение: основную массу «зелёных» составляли монофиситы, а у «синих» преобладали, наоборот, ортодоксы. Впрочем, как уже говорилось, убивали и грабили они часто сообща.
Наконец разгул безобразий переполнил чашу терпения горожан, к императору посыпались массовые жалобы. Надо было что-то решать. Василевс призвал к себе Евдемона - градоначальника (эпарха), в подчинении которого находились в том числе и тюрьмы Константинополя, и велел доложить о ночных разбоях. Бывший командир конницы, тот рапортовал откровенно и чётко:
- Никакого сладу, ваше величество. Много раз хватали виновных, но родители выкладывали за них кругленькие суммы, и гвардейцы отпускали мерзавцев, даже не допросив как следует.
- Поменяй гвардейцев.
- Много раз менял. С новыми происходит то же самое: перед золотом никто устоять не может. А с другой стороны, коренные константинопольцы в гвардию не спешат, и приходится набирать выходцев из провинций - варваров, федератов. А у них своё представление о нравственности…
Погрозив пальцем, самодержец предупредил:
- Осторожней, братец: я ведь сам выходец из Иллирика.
Евдемон, смутившись, проговорил:
- Извиняюсь, ваше величество, я не вас, конечно, имел в виду…
- Понимаю, ладно. Что же будем делать с нарушителями спокойствия?