Радостно и дружески обнимал молодых людей похудевший Прокопий. Он слегка осунулся, вроде бы подсох, сделался поджарым и ядовитым. Говорил язвительно:
- Мудрый император Юстиниан! Вздумал облагодетельствовать армянский народ. Братьев во Христе выручить из рабства. А они не желают - вот ведь парадокс! Ибо отрицают решения Халкидона. Никогда добровольно не станут частью ортодоксальной империи. Можно ли насильно сделать счастливыми?
- Думаю, нельзя, - отзывался Фотий.
- Вот и я так думаю. Мы положим тысячи людей в этих неприступных горах, зарослях и болотах, а добьёмся лишь одного - ненависти к Романии. - Посопел и добавил: - Все тщеславные императоры дураки. Ибо жаждут всего и сразу. Посылают войска для завоеваний… А на самом деле завоёвывать надо мирно - проникая к соседям книжками, торговлей и учителями детей. Тихо, незаметно.
Феодосий спросил:
- Не хотите сказать об этом Юстиниану? Написать трактат, чтобы он прочёл?
Но Прокопий только скривился:
- Этого ещё не хватало. Василевс не поймёт да ещё обидится. Нет, друзья мои, я не обучаю сильных мира сего. Я фиксирую на пергаменте их поступки. Иногда с лёгким комментарием. Иногда держу свои мысли при себе. Умный, кто прочтёт, догадается…
- Значит, вы считаете, что кампания эта гиблая?
Тот сказал печально:
- Гиблая не только эта кампания. Римская империя пала. И никто и ничто возродить её не сумеет. Лишь продлит агонию. Я боюсь, что в такой агонии мы погибнем все.
Но у Велисария были иные взгляды. Скептицизм Прокопия он считал полезным до определённых пределов; слушал, размышлял, но не забывал о возложенной на него самодержцем миссии. Обучал войска, подновлял укрепления, рассылал разведчиков, принимал донесения. К середине лета обе стороны были готовы к битве за крепость Дару. В ней остался небольшой отряд во главе с магистром Гермогеном, охранявший в том числе женщин и детей. А войска ромеев выстроились в поле против армии персов на значительном расстоянии, и никто первым не решался перейти в наступление.
Неожиданно на нейтральную полосу выехал на коне здоровенный перс - в шлеме и доспехах, со щитом и мечом - и на ломаном греческом крикнул:
- Все ромеи пугаться? Кто смельчак меня побеждать?
Велисарий сидел на коне недвижно, и его правая рука - полководец Вуза - тоже. Солнце стояло высоко и палило страшно, словно на раскалённую сковородку неба бросили кусок масла, и оно шипит, расплавляясь и брызгая во все стороны.
Вдруг из окружения Вузы выехал Андрей - славянин, дальний родственник Велисария, тоже из Сердики, занимавшийся в школе Косты, а затем и сам преподававший гимнастику. Худощавый, гибкий, он казался по крайней мере раза в три легче великана-перса. Проскакав часть нейтральной полосы, натянул поводья и спросил с усмешкой:
- Что, глупец, напустил в штаны?
Тот не очень понял и отозвался:
- Ты такой смельчак? Ты такой блоха. Я тебя давить.
- Ну, попробуй, тварь. Жирный боров.
Оба обнажили мечи и, ударив коней пятками в бока, бросились навстречу друг другу. Перс действительно был готов растоптать врага, но ромей ловко уклонился от его чудовищного тарана и, нагнувшись, на скаку рассёк шею лошади неприятеля. Лошадь захрипела, опустила морду и упала в глину, сбросив седока.
Благородный Андрей не хотел воспользоваться своим преимуществом конного перед пешим, выскочил из седла, ловко приземлился и пошёл на перса врукопашную. Несмотря на разницу в весе, лёгкий славянин оказался много искуснее - прыгал, ускользал от меча противника, вроде бы дразнил, издеваясь, а противник, мокрый от жары, красный от натуги, по-звериному рычал и нечеловеческим образом портил воздух. Наконец, гимнасту это надоело; сделав кувырок, он подбил гиганта; стукнув по колену, оказался у противника за спиной, левой ладонью взялся за лицо, оттянул голову назад и стремительно полоснул лезвием меча поперёк гортани. Из открывшейся раны, забулькав, хлынула кровь. Закатив глаза, богатырь свалился в пыль. А ромей вскочил на коня и под радостные крики соратников ускакал с нейтральной полосы в расположение Вузы. Все его с воодушевлением поздравляли.
Между тем замешательство в стане персов длилось недолго. Вновь из их строя выехал молодчик - не такой здоровый, как первый, но, как видно, более проворный. И опять крикнул вызывающе:
- Эй, ромей, подлый ты собак! Выходи на бой!
Византийцы стояли молча, и никто не решался повторить подвиг славянина. Велисарий не выдержал и проговорил: