Впрочем, не успел мандатор повелеть арестовать Мину, как вперёд вырвались венеты («синие»), и глава их, Флор, заорал на главу «зелёных», потрясая руками:
- Жалкий манихей и самаритянин! Сам убийца, сам! Сами убиваете, а сваливаете на нас!
Мина не взглянул на него, продолжая общаться только с василевсом при посредничестве чиновника:
- Слышишь, августейший? Существует ли предел человеческой низости? Двадцать шесть убитых прасинов. Двадцать шесть! И ни одного венета. Кто ж тогда убийца? Неужели мы сами?
- Сами, сами! - завизжал Флор.
- Сами, - подтвердил представитель самодержца. - Вы на всё способны. Нет вам извинений.
У «зелёного» задрожали губы:
- Лишнее тому доказательство: в этой стране, с этим автократором не добьёшься правды. Всё подкуплено, всё на стороне халкидонцев. Халкидонцев, не знающих Бога.
Тут от ярости зашёлся мандатор:
- Халкидонцы не знают Бога? Ты в своём уме?!
- Он убийца, убийца! - крикнул Флор.
Мина тем не менее продолжал:
- Халкидонцы не знают Бога, ибо покрывают убийц. Лучше быть иудеем, чем халкидонцем. Лучше почитать Зевса и Аполлона! На венетах креста нет!
- Ах ты, негодяй! - предводитель «синих» бросился на «зелёного» и ударил кулаком по лицу.
Началась потасовка, общая свалка возле кафисмы, и гвардейцы с трудом растащили дерущихся. Пятеро прасинов, пятеро венетов были арестованы и препровождены в тюрьму к Евдемону (эпарху-градоначальнику). В знак протеста все монофиситы покинули ипподром, и, хотя праздник продолжался, настроение у публики оказалось здорово испорченным, там и сям возникали драки, а Юстиниан, не дождавшись окончательного заезда, тоже ушёл из цирка.
Проходя по двору Халки, он увидел Евдемона и велел ему подойти. Тот, по этикету, рухнул императору в ноги и поцеловал ему туфли. Василевс велел:
- Будь построже с этими. Выяви убийц. Мнимых или подлинных - всё равно. Человек семь, не больше. Четверым вели отсечь голову, трёх повесь. В том числе Мину и второго… этого… как его?
- Флора, ваше величество, - подсказал эпарх.
- Да, его. Но вначале приговорённым отруби пальцы и води по городу для всеобщего устрашения. Надо подавить беспорядки. Власть должна уметь себя защищать, и чем жёстче, тем лучше. Нам ещё предстоит столько богоугодных дел! И нельзя допустить, чтобы разное отребье отвлекало от них державу. Мы работаем на благо народа.
- Слушаюсь, августейший. Сделаю по-вашему, - и опять поцеловал ему туфли.
Да, допросы велись с пристрастием. Евдемон лично присутствовал на пытках - арестованным плющили пальцы молотком на наковальне, вздёргивали на дыбу, ставили на раскалённые угли, заставляли есть кал, жгли интимные места раскалённым железом. После процедур, замордованные, истерзанные, все они сознались во всех преступлениях: убивали, грабили, растлевали - девочек, мальчиков, овец, поклонялись неправильным богам и сквернили храмы. Приговор преступникам вынес лично Трибониан, и бедняг с отрезанными пальцами сразу же повели на казнь. Шли по Месе, и народ по обеим сторонам улицы волновался, шумел, многие кричали - дескать, поделом, хватит безобразий; кто-то наоборот - призывал освободить напрасно приговорённых. Люди сбивались в группки, возникали споры, вспыхивали драки. Слышались отдельные реплики:
- Автократор во всём виновен!
- Нет, не автократор, а консул Трибониан. Беззаконник первый.
- Да при чём тут Трибониан! Иоанна Каппадокийца надо палкой гнать! Всех замучил поборами!
- Феодору долой, Феодору - манихейку на троне!
- Господи, помоги Романии!
Осуждённых вывели за пределы Константинополя, а за ними следовала толпа, всё ещё продолжая скандировать: «Отпустите Мину! Отпустите Флора! Вы не смеете убивать их!» Но гвардейцы, возглавляемые самим Евдемоном, двигались уверенно и не обращали внимания на бунтующих. Перешли по мосту залив и приблизились к монастырю Святого Конона, где стоял помост для публичных экзекуций. А палач в черных одеяниях, с маской на лице, мрачно наблюдал, как выводят смертников, в синяках и ссадинах, истекающих кровью. Пристав зачитал приговор. Настоятель церкви Святого Лаврентия, вызванный специально для такого случая из квартала Пульхерианы, произвёл обряд соборования и прочёл молитву о спасении душ казнимых. Многие в толпе плакали.