С ипподрома люди хлынули на Месу, по пути громя лавочки менял и ростовщиков на Аргиропратии и обычные мастерские в портиках Артополии. Били, крушили, колошматили. Как лавина. Как горный сель… После Амастрианского форума кто-то крикнул: «На Пульхериану! К храму Святого Лаврентия!» - «На Пульхериану! - заревели восставшие. - Вызволим Флора с Миной! Ника! Ника!»
Прокатились по кварталу Константианы, миновали стену и свернули направо - к цистерне Бона. У ограды церкви Святого Лаврентия натолкнулись на отряды гвардейцев. Те стояли с мечами наголо и имели довольно грозный вид, не суливший бунтующим ничего хорошего. Чернь слегка замялась, потому что быть изрубленным никому не хотелось; но, с другой стороны, масса прибывала, и охранники могли её не сдержать.
- Жизнь! Жизнь казнимым! - крикнули во вторых рядах. - Отпустите Флора и Мину!
Командир гвардейцев поднял руку с мечом:
- У меня приказ! Я его не нарушу. И убью любого, кто попробует подойти к храму.
- Почему ты желаешь смерти Флору и Мине?
Командир ответил:
- Мне они безразличны.
- Отпусти, отпусти!
- У меня приказ. Евдемон - начальник. Пусть отменит приказ, и сниму охрану.
Люди забурлили:
- К Евдемону! К градоначальнику! Пусть отменит приказ! - и опять со словами: «Ника! Ника!» - устремились обратно в Константиану, к резиденции Евдемона. Здесь, на берегу Ликоса, находилась тюрьма эпарха и его присутствие, тоже охраняемое воинами.
Бунтари встали за оградой, начали скандировать:
- Отмени приказ! Отмени приказ! Флора и Мину на свободу! Выйди, Евдемон!
Но никто не вышел.
- Он боится нас! - улюлюкал плебс. - Мы его сильней!
Кто-то выпалил:
- Поджигай, братва! Пусть горит огнём!
Тут же, как по волшебству, появились факелы, и толпа стала их бросать в окна резиденции. Вскоре пламя охватило первый этаж, поваливший дым был какой-то бурый и едкий, а восставшие хоть и кашляли, но не уходили, продолжая кричать и прыгать от радости. Но, конечно, не остались в долгу и гвардейцы: кто-то побежал за пожарными, кто-то делал попытки погасить пламя собственными силами, кто-то бросился на виновных в поджоге, вознамерившись их арестовать. Снова вспыхнула драка. Брошенными камнями ранили начальника караула. Тот стоял оглушённый и бессмысленными глазами смотрел, как с его ладони капает кровь, то и дело прикладывал пальцы к ране и как будто бы даже ухмылялся, а потом, покачнувшись, потерял сознание и упал. Так была пройдена черта, за которой жизнь человека не ценилась уже выше медной монетки, та черта, за которой всё дозволено, как сказали бы теперь: полный беспредел. Из толпы, словно из шкатулки с секретом, выпрыгнули хорошо обученные молодчики с боевыми топориками и саблями наголо. И хотя у них не было щитов, а гвардейцы отбивали удары эгидами, наседали как раз восставшие, а охранники вяло оборонялись. Вскоре вовсе дрогнули, развернулись и побежали. Но противники их не пощадили: догоняли и добивали, целясь в незащищённую шею. Было умерщвлено более пятидесяти человек.
Счастью бунтарей не было предела. Сразу пронёсся спонтанный клич:
- На тюрьму! На тюрьму! Выпускай братьев-узников!
Этот лозунг чрезвычайно понравился опьянённым первой кровью громилам, и они, размахивая оружием, двинулись к тюрьме. А за ними - прочие оборванцы. По пути затаптывали оставшихся охранников, танцевали на их обезображенных лицах, тыкали палками между ног. Ликвидировав стражу, принялись сбивать замки с камер. Заключённые всех мастей, в том числе настоящие грабители и насильники, ликовали, обретая свободу, обнимались с венетами и прасинами и вливались в их гущу.
Наконец опустело последнее помещение, и один из молодчиков, весь в чужой крови, перепачканный сажей от горевшей неподалёку резиденции Евдемона, поднял правую руку - в знак того, что он хочет говорить, и провозгласил:
- А теперь в тюрьму Халки! Надо выпустить и тамошних бедолаг!
- Халка! Халка! - подхватили восставшие. - Побеждай! Побеждай!
С оглушительным рёвом многотысячная толпа потекла по Месе, всё круша на своём пути, поджигая здания, выбивая стекла. Загорелись бани Зевсксипп и странноприимный дом Сампсона, Дом Ламп и бесчисленные книжные лавки. Люди начали раскачивать колонну Константина, но свалить не смогли, лишь побили камнями и измазали нечистотами. Возле ипподрома подожгли храм Святой Ирины, знаменитый портик Августеон; от него огонь перекинулся на другой близлежащий храм - Святую Софию, и она горела, как факел, ярко, мощно, языки пламени дотягиваясь до неба. Следом вспыхнуло здание Сената. Полыхал весь город. Обезумевшие простолюдины с криками и руганью забегали в дома, избивали мужчин и насиловали женщин, будто завоеватели в неприятельском городе. Разгромили управление почт и четыре императорских канцелярии - скринии. Подожгли Халку, и её крыша с позолоченными листами рухнула. А затем отправились вызволять Мину и Флора из церкви Святого Лаврентия.