И сановники взглянули на молчавшего самодержца. Выглядел он неважно: похудевший, под глазами - круги, правая щека дёргалась от тика. Несмотря на всё своё честолюбие, царь был человеком богобоязненным, и погибшие в Октагоне полторы тысячи христиан не давали ему покоя.
Автократор проговорил:
- Мы склоняемся к мнению Гермогена… Пусть Ипатий с Помпеем убираются из дворца. - Повернулся к Нарсесу: - Друг мой дорогой, сообщи им о принятом нами решении. Проводи до ворот. Проследи, чтобы не остались.
Евнух поклонился и вышел.
Государь продолжил:
- Завтра, в воскресенье, мы предпримем последнюю попытку кончить дело миром. Соберём людей и цирке. Мы к ним обратимся с призывом не доводить пас до крайностей. Если компромисс будет невозможен, то придётся действовать силой.
Гермоген сказал:
- Я бы не рассчитывал на успех всепрощенческих проповедей. И боюсь, чернь воспримет добрый тон вашего величества как безволие и слабость.
Пётр Варсима расценил иначе:
- Нет, народ устал от бесчинств. А теперь, когда стало ясно, что оружие, купленное Провом, бунтарям не досталось, да и сам Пров сбежал, им рассчитывать больше не на что.
- Как, а Ориген? - удивился Пётр Патрикий. - Он среди толпы и чрезвычайно опасен.
- Трифон выловит Оригена не сегодня-завтра.
- Но пока не выловил!
В зале появился Нарсес и развёл руками:
- Ни Помпей, ни Ипатий не желают уходить из дворца.
- То есть, как это - не желают? - возмутился Юстиниан. - Не желают слушаться моего приказа?
- Говорят, что пока сами не услышат из уст вашего величества, не пошевелятся.
- Ну, так мы их пошевелим. Пусть зайдут немедля.
Вызванные братья бросились к ногам императора, стали целовать его туфли:
- Пощади, о великий Цезарь Август! - умолял Ипатий.
- Лучше брось в тюрьму или вышли в монастырь, постриги насильно, - вторил ему Помпей, - но не прогоняй!
Самодержец сидел нахохленный и сказал, поджимая ноги, чтобы два опальных сенатора прекратили свои лобзания:
- Что за глупости вы несёте? И чего боитесь?
- Мы боимся толпы, - честно объяснил младший. - Ориген и ему подобные, при отсутствии Прова, захотят объявить василевсом брата или меня. Мы совсем не стремимся к этому.
«Так я и поверил, - усмехнулся Юстиниан, думая по-своему. - Вы стремитесь к тому, чтобы вас провозгласили заочно, и провозглашённый был уже во дворце! Хитрый план. Но магистр Гермоген его раскусил. И на вашу удочку я не попадусь». Заявил уверенно:
- Вы несёте чушь. Ни одна толпа никого не провозглашает насильно. Отправляйтесь к семьям, защищайте свои дома. Нам вы во дворце больше не нужны.
- Не губи, о Юстиниан! - снова крикнул Ипатий. - Ваше величество проклянёт нас потом всё равно!
- После и посмотрим. А теперь ступайте.
Те, понурившись, вышли.
А довольный царь кисло улыбнулся:
- Ну и слава Богу, от одной проблемы избавились. Жду вас, господа, завтра утром около кафисмы. Это будет решающий день: или победим, или побежим.
Пётр Патрикий вымолвил, подражая димотам:
- Ника! Ника!
Автократор перекрестился:
- Да поможет нам Вседержитель! Господи Иисусе, сохрани Романию от позора!
Весть о предстоящем появлении василевса в цирке разнеслась по городу моментально. Всё мужское совершеннолетнее население повалило на ипподром. Партии перемешались, «синие» не чурались уже «зелёных» и наоборот, занимали общие трибуны, страстно спорили, что же будет и решится ли правитель на примирение после стольких кровавых жертв с обеих сторон. Многие считали, что пора заканчивать беспорядки, если власть пойдёт на уступки и послабления; но немало было и тех, кто намеревался продолжать противостояние - вплоть до бегства Юстиниана.
Ровно в полдень на кафисму вышел император. Ярко-красный цвет его долгополых одежд оттенял бледное лицо. На плече сверкала золотая застёжка в драгоценных каменьях, собиравшая в складки пурпурный плащ. А на голове высилась корона с подвесками. В правой руке он держал Евангелие.
Стало тихо, люди затаили дыхание, чтобы слышать слова первого из ромеев, называвшего себя исапостолом. Тик на правой щеке монарха выдавал его крайнее волнение. Самодержец, возвысив голос, проговорил:
- Чада мои возлюбленные! Обращаюсь к вам, как отец семейства обращается к детям. Бог свидетель, я раскаиваюсь в свершившемся. Ибо василевс есмь, и на мне вина. Я не внял жалобам на неправедные действия Калоподия, вызвал недовольство димотов, и события покатились, словно снежный ком, пущенный с горы. И чего мы добились с вами? Наш прекрасный Византий в руинах, гарь и пепел витают над городом. Многие сотни ни в чём не повинных христиан оказались в могилах. Не пора ли остановиться? Я клянусь на Святом Писании, что никто не будет наказан за беспорядки, если вы сейчас согласитесь разойтись мирно; я клянусь отменить все чрезмерные подати, заставляющие тружеников оставаться в бедности; я клянусь также отменить законы, позволяющие сотворять неправедный суд; я клянусь удалить еретиков из храмов. Так начнём же отсчёт с нуля, подданные мои. И простим друг другу. И возлюбим друг друга по-прежнему!