В это время королевство вандалов затрещало по швам. Некто Года, посланный Гелимером на Сицилию и другие острова собирать налоги, объявил себя королём, а свои территории - не зависимыми от Карфагена. И в самой Африке, в Триполи, вспыхнуло восстание местных жителей - православных, притесняемых вандалами-арианами, отрицающими Троицу Святую и считающими, что Бог-Сын ниже по своему положению Бога-Отца. Посланный от имени мятежных епископ прибыл в Константинополь и, попав на приём к монарху, рассказал ему, что видал во сне Самого Всевышнего, ратующего за поход ромеев против вандалов. «Наш Господь благословляет тебя на освобождение православных братьев от позорного ига еретиков, - убеждал он царя. - И Спаситель сказал мне во сне, что ты сделаешься правителем Ливии, разгромив Гелимера!» Император, набожный, вплоть до суеверий, был немало взволнован этим откровением. И, в конце концов, приказал Велисарию снаряжать войска против узурпатора, свергшего Ильдериха.
Плыли днём и ночью. Чтобы корабли не терялись в море, паруса судов-флагманов выкрасили в красный цвет, а когда наступали сумерки, зажигали на корме фонари-маяки. Подавали друг другу сигналы трубами.
Самое начало похода омрачилось двумя прискорбными случаями.
При отсутствии ветра задержались в проливе Дарданеллы и сошли на берег, чтобы размяться. Три наёмника-гунна, перепив вина, начали ругаться друг с другом, в результате чего двое убили третьего. Велисарий, узнав об этом, распорядился предать обоих виновных страшной смерти - посадить на кол. Выступив затем перед армией, он сказал, что такая участь будет ожидать каждого, кто нарушит дисциплину на марше и поднимет руку на своих товарищей по оружию.
А вторая история выглядела ещё хуже. Иоанн Каппадокиец, занимавшийся снабжением экспедиции, в том числе и продовольствием, экономя, по обыкновению, на чём бы то ни было, повелел печь лепёшки в дорогу ускоренным способом. В результате они, плохо пропечённые, здорово подгнили, и солдаты, питавшиеся ими, начали травиться. В общей сложности умерли едва ли не пол тысячи человек. Велисарий приказал уничтожить все запасы дрянного хлеба и на собственные деньги закупил свежую муку.
На Пелопоннесе взяли подкрепление, табуны императора, обогнули Элладу и от острова Закинфа до Сицилии плыли шестнадцать дней. Всю вторую неделю мучились от жажды: в бочках стухла пресная вода. Лишь у Велисария не было в питье недостатка, так как Антонина сберегла воду, предварительно разлив её по стеклянным бутылям, а затем закопав в песок в трюме. Командир выдавал спасительную влагу небольшими порциями, чтобы только спасти людей от реальной гибели.
Бросили якорь несколько южнее города Мессины - рядом с вулканом Этна. Он стоял, потухший, мирный, в буйной зелени своих склонов, и стада коров паслись у его подошвы. Тишина стояла райская, хрустальная, первозданная, лишь по вечерам в траве звенели цикады.
Велисарий, пригласив к себе верного Прокопия, угостил его вином и сказал:
- Вот что, дорогой, я хочу с тобой обсудить. Надо мне послать человека в Сиракузы. С поручением закупить для армии продовольствие, а на самом деле разведать, где находится Года, захвативший власть на Сицилии и других островах, и какие новости поступают из Африки, как там Гелимер? Кто бы мог с этим поручением справиться?
Холостяк-историк мало изменился за последние годы - был такой же крепкий, основательный мужчина средних лет, чуточку сутулый, мало полысевший; только косоглазие портило его внешность, впрочем, не особенно. Промокнул вино на губах полотняной салфеткой и ответил просто:
- Я, пожалуй, справлюсь.
Командир не выразил удивления, так как и рассчитывал на подобное заявление. Лишь спросил заботливо:
- Не боишься, нет? Можно отказаться.
- А чего опасного? Поскачу я как обычный торговец, мирный человек, безоружный. Потолкаюсь на рынке, посижу в кабачках и послушаю, чем живёт народ. Что-нибудь узнаю, наверное. - Помолчал и добавил: - Я не просто историограф, но и непосредственный участник событий. Разве не прекрасно - самому подталкивать телегу истории, а затем отражать это на пергаменте?