— Хорошо. Допустим. Допустим, ты теперь тот, кто думает. Это будет любопытно. Я подожду и посмотрю.
— Подожди, — согласился Тор.
— Но я тебе скажу одну вещь, брат, — сказал Локи, и в голосе у него впервые за разговор проскользнул прежний оттенок, тонкий, насмешливый. — Если ты через месяц снова станешь прежним, громким, самоуверенным, тупым, я тебе об этом разговоре напомню. С удовольствием. И с подробностями. Ты сейчас наговорил такого, что мне хватит на сто лет хороших шуток. Имей в виду.
— Хорошо, — сказал Тор. И, помолчав, добавил: — И, если я стану прежним — напоминай. Это будет твоя половина работы. А моя — не становиться.
Локи поднял брови.
Это было то самое выражение, которое у него означало искреннее удивление, он редко его носил, потому что считал, что искреннее удивление принцу не идёт. Сейчас он не торопился его снимать.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Договорились.
Они посидели ещё немного молча.
— Я пойду, — сказал Локи. — Тебе надо спать.
— Давай.
Локи поднялся. Дошёл до двери. У двери остановился, не оборачиваясь, и сказал:
— Я рад, что ты жив, брат.
И не дожидаясь ответа, вышел.
Дверь за ним закрылась тихо.
Тор лежал, глядя в потолок, и думал о том, что в этих тихо закрытых дверях за последний час было больше любви, чем в тысяче распахнутых, через которые он, Тор, входил с шумом и хохотом всю свою жизнь. Это была медленная мысль и по его прежним меркам скучная. Тору она нравилась.
Он закрыл глаза.
В то самое время, когда Локи выходил из палаты целителей и тихо прикрывал за собой дверь, в другом конце дворца Один сидел на Хлидскьяльве.
Хлидскьяльв был не совсем троном, хотя и выглядел как трон. Хлидскьяльв был местом, с которого Всеотец видел Девять миров одновременно, и из этого свойства следовало остальное: его высокая спинка, неудобные подлокотники, расположение в самой дальней палате, куда не пускали никого, кроме одного из живущих. Один сидел на нём редко и недолго. Сейчас он сидел на нём третий час.
Но смотрел он не на Девять миров. Девять миров пусть идут своими путями, у них были свои дни и свои заботы. Один смотрел на одну палату, на одно ложе и на одну скамью у этого ложа.
И слушал.
Слышать Хлидскьяльв тоже умел, в тех местах, где Всеотец ставил особые знаки, и палата целителей была одним из таких мест. Он слышал каждое слово сыновей, и то, что между словами.
Когда Локи сказал «прости меня», Один не пошевелился.
Когда Локи объяснил свой расчёт про здравого аса, про Фафнира, про то, как ошибся в брате, Один едва заметно склонил голову, признавая в чужом рассуждении точность.
Когда Тор сказал «ты прав», Один впервые за три часа моргнул.
Это не было ожидаемо от Тора.
Один знал своих сыновей лучше, чем себя, это была привилегия и проклятие отца, который умел видеть искры. Тор, которого Один знал больше тысячи лет, не сказал бы «ты прав» в подобном разговоре; он бы шумел, обижался, обвинял или великодушно прощал, но не признавал бы за младшим братом точности расчёта.
Один сидел и слушал дальше.
Когда Тор сказал «я был тебе плохим братом», Всеотец очень медленно, глубоко, вдохнул, как будто внутри у него сдвинулось что-то старое и тяжёлое в сторону облегчения. Один не плакал, но в этом вдохе было то, что у других асов выходит со слезами.
Когда Локи попросил «покажи душу», Один на секунду напрягся. Он уже смотрел на сына своим внутренним зрением, и не нашёл в его искре ничего постороннего. Искра была плотная и целая; швы на ней были, да, но швы были внутренние, заросшие, и сквозь них просвечивало то же, что и сквозь остальное, сам Тор. Но Локи умел смотреть на вещи по-другому, не как все.
Локи не насторожился, он сказал «изменилась». Один уже знал это.
Когда сыновья распрощались и Локи вышел, Всеотец долго не двигался. Потом сказал не громко:
— Достаточно.
Знак в палате целителей погас, Хлидскьяльв перестал слышать. Один тяжело поднялся с трона и пошёл к жене.
Фригга была в малых покоях, в которых она работала, когда не хотела, чтобы её видели. На столе лежало шитьё, к которому она снова не прикасалась. У окна стояла ваза с поздними северными цветами, Один не знал, кто их принёс и когда, но они были свежие. Фригга сидела у окна и смотрела во двор, и Один сразу увидел по её плечам, что она плакала — не сейчас, чуть раньше, но уже взяла себя в руки.
Он подошёл и положил ладонь ей на плечо.
— Слышала? — спросил он тихо.
— Слышала.
У супруги Всеотца были свои способы знать всё. Они не обсуждали этих способов, они просто ими пользовались, и оба уважали способы друг друга.