— И что думаешь? — спросил он.
Фригга повернула к нему лицо. Глаза у неё были сухие. Но в самом краю глаз лежала тонкая ясная радость, какую матери всю жизнь учатся прятать, потому что эту радость нельзя показывать явно, слишком она хрупкая.
— Он сказал брату «прости меня», — сказала она. — Тор в первый раз сказал брату «прости меня», Один. За тысячу лет.
— Я заметил.
— И Локи… — Она подбирала слова. — Локи не пошутил в ответ. Он мог. Он умеет. Но не стал.
— И это я заметил.
— Что с ним, Один? — спросила Фригга. — Что с нашим старшим?
Один молчал.
Он знал многое, чего Фригге не говорил, но не от недоверия, а от старой привычки нести ношу в одиночку, потому что он Всеотец и так нужно. Но сейчас он сказал жене правду.
— Душа его задета, — сказал он. — Но не повреждена. Холод Настронда не отпускает свою добычу совсем; он всегда что-то забирает. С Тора он забрал кусок беспечности. Думаю, тот самый кусок, на котором держалась его глупость. Бездна вообще иногда забирает у нас не то, чего нам жаль, а то, без чего мы лучше. — Он помолчал. — Это наш Тор. Он же, и немного не он.
— Ты этому рад? — тихо спросила Фригга.
— Я удивлён, — сказал Один честно. — А радоваться буду, когда пойму, надолго ли это, и куда оно его ведёт.
Фригга кивнула.
— А Локи? — спросила она ещё тише.
Один помолчал дольше.
— У Локи, — сказал он наконец, — впервые за долгое время есть брат, который видит его. Это очень опасно для Локи.
— Опасно? — Фригга удивилась.
— Опасно, — повторил Один. — Локи привык, что его не видят. На этом он построил себя. Теперь ему надо будет учиться быть видимым. Это тяжелее, чем кажется.
Фригга положила свою ладонь поверх его.
— Тогда мы будем смотреть за ними внимательней.
— Будем, — согласился Один.
Они постояли так молча. За окном шёл асгардский долгий день. Где-то внизу, во дворе, перекликались стражники, меняясь по расписанию. В палате целителей спал Тор, и спал тяжело, как спят выздоравливающие, и Мьёльнир под его рукой гудел низко и ровно, и душа у Тора болела теперь немного меньше.
А в коридоре, ближе к воротам, в одной из малых ниш, у самого окна стоял Локи. Он стоял там, потому что ему сейчас не хотелось ни в свои покои, ни в библиотеку, ни на воздух, и он, не зная, что с собой делать, остановился у первой попавшейся ниши и стоял. Он смотрел во двор, ничего, в общем, не видя, и думал об одном.
О том, что брат, оказывается, может видеть. Что брат, оказывается, видел. И что теперь ему, Локи, со всем этим делать.
Ничего удобного на этот счёт у него не было.
Он постоял так ещё немного. Потом сказал, не вслух, а про себя, тем особым внутренним голосом, которым Локи разговаривал с собой, когда никто не слышал, и слышать было не положено:
«Хорошо, брат. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.»
И пошёл в свои покои.
Глава 4. Друзья
На следующее утро, ещё до того, как Тор успел доесть принесённый Фриггой завтрак, в дверь палаты постучали. Стук был громкий, в три удара, рукоятью чего-то тяжёлого, и Тор узнал его без труда: так стучал в двери Фандрал, когда Фандралу не терпелось.
— Войдите, — сказал Тор.
Дверь распахнулась шире, чем нужно.
Они вошли все четверо сразу, первой Сиф, как всегда; за ней Фандрал, длинноногий, безупречно одетый; за Фандралом Хогун, молча, как и ходил Хогун; и последним Вольштагг, рыжебородый, занявший своим телом почти всю оставшуюся ширину дверного проёма.
Они остановились у порога все четверо одновременно, словно их остановила одна и та же невидимая ладонь, и стояли так, глядя на Тора, секунду. Может быть, две.
Это была хорошая секунда. Тор её запомнил.
— Целители нас девять дней не пускали, — сказал Фандрал с порога, и в голосе у него было одновременно негодование и облегчение. — Девять дней, Тор. Девять. Сиф один раз попыталась прорваться силой, я тебе клянусь, я видел это собственными глазами, она почти прошла, её остановили четверо, и эти четверо до сих пор хромают. Вольштагг переговорил с дежурным целителем так, что он потом полдня пил тёплое молоко единорога и держался за сердце. Хогун просто стоял у двери. Молча. Двое суток подряд. Они в итоге его обходили, чтобы попасть в кладовую с травами.
— Стоял, — подтвердил Хогун.
— Это мама, — сказал Тор. — Я уже понял. Она велела никого не пускать. Целители при Фригге дрожат сильнее, чем при отце.
— Дрожат, — подтвердил Хогун.
— Королева Асгарда, — сказал Фандрал торжественно, — самая страшная женщина Девяти миров после Сиф.