Один вышел в простых белых одеждах.
Без доспеха. Без шлема. С Гунгниром в правой руке. Но он не выглядел слабым — он выглядел освобождённым. Хоть за прошедшие десятилетия после Сна на его плечах и не стало больше той тяжести, какая лежала на них тысячелетиями; но сейчас, в день, когда он передавал власть сыну, на лице Одина впервые было выражение, которое означало «я своё сделал».
Тор стоял перед отцом.
Один протянул ему Гунгнир.
Тор принял.
Копьё легло в руку, как ложится знакомая вещь, которой уже владел до этого. Никакого тяжёлого первого мгновения или привыкания. Просто — своё.
В этот же миг Мьёльнир на поясе Тора подал тонкий короткий гул — ревнивый, недовольный. Молот за тысячу лет привык быть единственным главным оружием в руке хозяина; появление второго символа власти он похоже расценивал как соперничество. Но Тор просто отправил Мьёльниру короткую мысль: ты остаёшься главным, не сердись. Молот тихо успокоился.
Один наклонил голову.
— Король Асгарда, — сказал Всеотец, и в его голосе слышалась не только церемониальная сухость, но и отцовская гордость. — Сын.
— Отец.
Они посмотрели друг другу в глаза. И именно в эту секунду Один окончательно передал власть сыну. Иггдрасиль содрогнулся.
Тор стал королём Девяти миров.
И в тот же миг Тор отправил сообщение каждому разумному в Девяти мирах. Просто ощущение. Глубокое, ровное, плотное чувство абсолютного спокойствия и безопасности, тронувшее каждое сердце во всех Девяти мирах одновременно.
Каждый крестьянин в Мидгарде в эту минуту почувствовал: всё под контролем. Каждый гном у наковальни: король на месте. Каждый ванахеймский ребёнок, играющий во дворе: мы в безопасности. Каждый ас, каждый альв, каждый йотун — все одновременно почувствовали одно и то же.
Это были его первые слова как короля.
И все подданные их услышали.
Прошёл год.
Тор уже привык ко всей полноте власти; развернул собственный государственный аппарат на основе, которую заложил ещё во времена регентства. Клио переехала в Асгард окончательно — оставила Стрэнджу Камар-Тадж, но сохранила в нём своё личное место для редких визитов. Жизнь шла своим чередом.
И тогда Тор взялся за последнее, запланированное ещё более двухсот лет назад, дело.
Хела.
Сестра. Узница, сидевшая в Хельхейме под печатями тысячи лет. В одной из веток будущего погубившая Асгард после смерти Одина.
Тор долго откладывал этот вопрос. Решение по члену королевской семьи должен принимать король. Один не желал решать. Значит, решит Тор.
Тор прошёл сквозь печати Хельхейма сразу во дворец Хелы.
Он был обсидиановым. Высокая остроконечная структура, высеченная из единого массива чёрного вулканического стекла. Стены казались живыми и постоянно источали серый туман, как будто сам обсидиан дышал. Никаких окон.
Тронный зал был огромен. Потолок терялся в вечной мгле; стены уходили вверх настолько высоко, что свет до них не доставал.
Хела сидела на троне.
Трон был сделан из позвоночника и рёбер древнего ледяного дракона; синие кости, сцепленные с антрацитом обсидиана.
Когда-то Хела была красивой женщиной. Высокая, черноволосая, с тонкими чертами лица. Сейчас от прежней красоты осталась только тень. Изможденная, бледная, с впалыми щеками и тенями под глазами; волосы её, всё ещё чёрные, висели тусклыми прядями. На голове — потускневший венец из шипов.
Заточение её съело.
Хела увидела Тора. Не шевельнулась. Только молча посмотрела на него прищурившись.
— Здравствуй, Хела, — сказал Тор. — Я Тор. Твой брат. Король Асгарда, владелец четырёх Камней Бесконечности.
Хела молчала.
— Став королём, я решил разобраться с последней проблемой, которая меня по-настоящему волнует. С тобой. У тебя есть три пути. Первый — остаться в этой тюрьме навечно. Второй — подчиниться мне и жить в Асгарде как сестра короля. Третий — я обрываю твою связь с Асгардом, ты теряешь свою божественную силу и становишься обычным асом. Сильной, с магией, но уже без подпитки от Иггдрасиля. И ты уйдёшь в изгнание за пределы Девяти миров.
Хела смотрела на него.
В её глазах за это время промелькнуло несколько разных выражений: оценка, расчёт, давняя обида, нечто похожее на любопытство.
Потом она медленно усмехнулась сухой ироничной усмешкой.