Сели. Фандрал, увидев накрытое, остановился в дверях.
— Тор, — сказал он осторожно. — А где… всё?
— Что всё?
— Ну… всё. Музыканты. Девушки. Огни. Я не знаю, я к этому привык. Я думал, тут будет хотя бы один кабан.
— Один кубок, — напомнил Тор. — Не пир.
— Один кубок может быть с кабаном.
— Один кубок не может быть с кабаном. Один кубок — это один кубок.
Фандрал тяжко вздохнул.
Дворецкий уже наливал в кубки эль, когда Тор поднял руку.
— Стой. — Он подумал. — А есть в погребе альвхеймское?
Дворецкий замер с кувшином. На лице у него ничего не отобразилось, но руки чуть дрогнули.
— Есть, господин.
— Подайте его.
— Господин… — дворецкий выбирал слова с особой осторожностью. — Господин раньше его не пил.
— Я знаю.
Дворецкий ещё секунду смотрел на Тора. Потом поклонился глубже, чем обычно, и пошёл за вином сам, не отправив никого из младших.
Когда он вернулся, в его руках был кувшин из тёмного стекла с длинным горлом, на дне которого светилось что-то слабое, голубоватое, как пойманный в сосуд ранний рассвет. Дворецкий разлил по кубкам торжественно, с соблюдением какого-то ритуала и правильным движением запястья.
Альвхеймское действительно светилось. Вольштагг посмотрел на свой кубок с лёгкой опаской.
— Тор, — сказал он. — Это пьёт твоя мать.
— Я знаю.
— И Локи.
— Я знаю.
— Это не наше вино.
— Сегодня будет нашим.
Тор поднял свой кубок.
— Без речей, — сказал он. — Как обещали.
— Без речей, — согласились остальные.
Они выпили.
Тор ожидал чего угодно, слабого вкуса, как у воды, или, наоборот, тяжёлого хмеля, как у мёда из Ванахейма. Альвхеймское оказалось ни тем, ни другим. Оно было лёгким и искрилось на языке. Где-то на третьем глотке Тору показалось, что зал слегка провернулся вокруг своей оси, не пьяно, а как-то с любопытством. Он моргнул. Зал встал на место.
— Понял, — сказал Тор сам себе.
— Что? — спросил Хогун.
— Почему мать его любит.
Хогун кивнул. Сиф улыбнулась, она тоже сделала глоток и тоже что-то поняла, но что именно явно не скажет.
Они посидели час. Никто не говорил тостов. Фандрал рассказал историю про то, как у Хогуна на перевале Рунебранд лошадь съела чужую карту, единственную, и они трое суток искали обратную дорогу по приметам, и Тор, слышавший эту историю раз пять, в этот раз услышал её по-другому, потому что Фандрал в этот раз рассказывал её для самого Хогуна, а не для публики. Хогун поправил Фандрала ровно один раз, «двое суток» вместо «трёх», и Фандрал обиделся ровно настолько, насколько было нужно.
Потом они ушли.
У двери Сиф обернулась, она в последнее время делала это часто, и сказала:
— Если завтра тебе захочется думать в одиночестве, я пойму. Но если тебе захочется думать вслух — приходи. Я слушаю хорошо.
— Я знаю, Сиф.
Она кивнула и вышла.
Слуги бесшумно убрали со стола, и в большом зале стало пусто. Тор постоял у окна, глядя на голубоватый осадок в опустевшем кувшине, потом пошёл вглубь поместья.
Раньше он не думал в этом доме. Тут он иногда спал, ел и хранил трофеи: голову тролля над камином, рог йотунхеймского барса, плащ, отнятый у тёмного ромуланца в честном поединке. Все эти вещи висели на своих местах и казались ему теперь странными, как кажутся странными игрушки взрослому асу, заглянувшему в собственную детскую. Голова тролля смотрела на него стеклянным глазом с лёгким укором, как будто говорила: ну? и где твой смех? где твоё «друзья, вспомните, как этот зверь упал»?
Тор не вспоминал. Он смотрел на голову тролля и впервые думал: а как его, собственно, звали?
У троллей не было имён в обычном смысле, но у этого тролля, скорее всего, было своё, для своих, под скалой, в которой он жил. И Тор пришёл и убил его, потому что ему было двести лет, и потому что отец сказал, что в той долине неспокойно. Может, и неспокойно было. Может, и нет. Двухсотлетний Тор тогда не уточнял.
Эта мысль не была ни приятной, ни мучительной. Она была рабочая. Тор отметил её для себя и пошёл дальше.
Он прошёл через весь дом и оказался там, где не был, кажется, никогда. У него был кабинет. Настоящий, с письменным столом из крисалидского дерева с золотой инкрустацией, с полками вдоль стен, с креслом, обтянутым тёмной кожей призрачного ягуара. Кабинет ему сделали при отделке поместья, ведь у каждого принца Асгарда должен быть кабинет, и с тех пор сюда заходили только слуги.
В кабинете было прохладно и светло. Магия в стенах ровная, насыщенная, асгардская, которой здесь, как и везде во дворце Одина, было пропитано всё, но обезличенная. Это была магия архитектора, а не магия хозяина. Стены не успели запомнить ничего: ни одной сильной радости, ни одной сильной мысли, ни одной долгой работы. Чистый лист.