Тело Тора всё ещё стояло и дышало. Но внутри как будто больше не было самого Тора.
Искра трескалась.
И где-то в бесконечно далёкой пустоте Бездна повернулась и обратила на этот треск своё внимание.
В то утро Святослав Громов проснулся раньше будильника. С ним это случалось довольно редко, ведь он спал крепко, но именно сегодня внутри что-то не давало лежать. Никакой тревоги или плохого предчувствия. Просто ощущение, что пора вставать.
Он поднялся, поставил чайник, посмотрел в окно. За окном была обычная для средней полосы весна, которая называется весной только из вежливости: серое небо, серый снег, серый воздух между ними. Реку отсюда не было видно, её закрывал многоэтажный дом, который пятнадцать лет назад строили без его участия и поэтому построили криво, но Святослав всё равно чувствовал реку. Он работал с водой тридцать лет и научился ощущать её спиной, не глядя.
Сегодня вода была плохая. Он это знал, ещё даже не доехав до плотины.
В квартире было тихо. Кот спал на батарее. Жена спала на старом кладбище за городом уже двенадцатый год, и Громов давно привык к пустой половине кровати. Детей у них с женой не получилось, а второй раз он жениться не стал; не видел в этом смысла. Загружал себя работой, которой всегда хватало: отчёты, чертежи, расчёты для области, которые он делал теперь почти бесплатно, потому что его мнение всё ещё иногда спрашивали, и было бы неправильно не дать ответа.
Он выпил чай, стоя у окна. Натянул кофту, потом свитер, потом старую рабочую куртку, на которой левый рукав был протёрт сильнее правого; он тридцать лет снимал перчатки именно левой рукой, всегда. Машина завелась тяжело. Он ехал медленно; апрельский лёд на дорогах коварный, притворяется простым мокрым асфальтом.
На плотине его уже ждал Корнеев.
— Слава, — сказал Корнеев вместо «здравствуйте». — Сброс.
— Большой?
— Средний. Но третий за неделю.
Святослав кивнул. Они пошли смотреть.
Плотина стояла на реке, которая в эти дни вела себя как подросток; то ленивая, то взрывная. Зима копила снег в верховьях, весна его быстро отдавала, и каждый сброс воды означал, что где-то ниже по течению лёд ещё казался крепким снаружи, но вода под ним уже не та. Громов знал свою реку наизусть. Он знал, где течение ускоряется или замедляется, где под видимым льдом лежат полыньи, которых не должно быть, но они есть.
Он составил для области карту таких мест восемь лет назад. Карту приняли к сведению. Знаки расставили в двух точках из одиннадцати, а на остальные не хватило бюджета, и потом про неё тихо забыли.
— Сегодня будет тёплый день, — сказал он Корнееву, глядя на небо. — К полудню до пяти градусов. Лёд на излучинах поплывёт.
— Думаешь, надо людей предупредить?
— Думаю, надо. Я заеду в школу по дороге обратно.
Они проработали до трёх. Святослав осмотрел шлюзы, сверил журналы, спокойно выписал Корнееву замечание и поехал обратно. По дороге он действительно заглянул в школу, нашёл завуча, попросил передать классным руководителям, чтобы дети сегодня и завтра не выходили на лёд. Завуч покивала. Святослав увидел по её лицу, что она передаст это в третью очередь, после чего-то более срочного, и что на самом деле никто никому ничего не скажет.
Он вышел из школы и пошёл к машине, которая стояла у реки.
Громов услышал крик. Он не был похож на визг или плач, это был короткий, удивлённый звук, который издаёт ребёнок, когда у него случилось что-то непонятное. Святослав, столько лет работавший с водой, понял всё за полсекунды: голос пришёл с реки и больше не повторился.
Он побежал к берегу быстро насколько мог.
На льду было четверо детей.
— Где? — крикнул Святослав.
Они показали. Полынья была небольшая, примерно метр на полтора, и это была та самая полынья, которую он отметил в своей карте восемь лет назад. Точка номер семь. Излучина, ускоренное течение, тонкий лёд, уносит под лёд за тридцать-сорок секунд.
— Уходите на берег. Бегом. По своим следам.
Они побежали. Святослав знал, что детям можно бежать; они весят меньше тридцати-сорока килограмм, и для них этот лёд как твёрдая земля. А вот для него, ста двадцати килограммов в одежде, — уже нет. Он мог пройти там, где они пробежали, но только медленно, ползком, распределяя вес. Иначе нельзя.
Громов сбросил куртку и шапку. Ботинки снимать не стал, каждая секунда на счету, и расшнуровывать ботинки — это минута, которой нет. Ботинки утянут вниз, но их можно попытаться сбросить уже в воде. Он лёг на лёд и пополз.