Лёд под ним стонал. Это был глухой, короткий звук, который Святослав слышал в своей жизни много раз и не любил никогда. Он дополз до полыньи и заглянул в неё.
Подо льдом было суматошное движение. Не очень глубоко, в полуметре от поверхности виднелась куртка ребёнка. Святослав опустил руку в воду — холод ударил по запястью так, что мышцы сжались сами, без приказа, — и поймал капюшон. Он тянул осторожно. Если рвануть неаккуратно, куртка может соскользнуть, и тогда ребёнок уйдёт под лёд уже насовсем.
Голова мальчика появилась над водой. Глаза были открыты, рот тоже, и Громов увидел, что мальчик ещё в сознании, ещё борется, смотрит на него и верит, что взрослый сейчас всё исправит.
— Держись за край, — сказал Святослав. — Я тебя вытащу. Сейчас.
Он перехватил мальчика подмышками и выдернул его из воды одним слитным движением; у Святослава всегда была сила, он был крупный мужчина и в свои пятьдесят пять не растерял её. Он толкнул мальчика по льду, плашмя, в ту сторону, откуда они пришли.
— Ползи. По следам. До берега не вставай.
Мальчик пополз.
И в эту секунду лёд под Святославом подломился.
Это было предсказуемо. Лёд, который выдержал его на пути сюда, теперь, размокнув от тепла его тела, вес уже не держал. Он провалился сразу по грудь, и вода накрыла его также, как накрывает дверь, захлопнутая ветром: одним резким движением, без предупреждения.
Холод не принес боль. Холод ошеломлял. Он заходил в тело со всех сторон одновременно, и Святослав почувствовал, как мышцы груди начинают сводить от того, что тело пытается сжаться вокруг сердца, защитить его, и не справляется.
Громов попробовал выбраться. Локти на лёд, рывок, подтянуться. Лёд обломился. Ещё раз — обломился ещё дальше. Святослав работал спокойно, методично, как привык работать в плохих ситуациях, но он уже знал: обломится ещё два раза, и он перестанет чувствовать кисти. А потом течение.
Где-то далеко, на берегу, кричали.
Он успел оглянуться один раз; мальчик дополз до твёрдого льда, кто-то из взрослых уже тянул его дальше.
Потом течение взяло его за ноги и потянуло.
Святослав сопротивлялся до последней секунды, он не переставал, но сопротивляться было уже нечем. Сердце сбоило. Лёгкие обожгло, когда он, не желая того, вдохнул воду. Сознание начало гаснуть слоями, сначала ушёл слух, потом зрение по краям, потом ощущение собственных рук.
И в самом конце, когда не осталась ни одной мысли, Святослав ощущал только незавершённость. Что-то такое, что он начал и не успел докончить; и Громов сам не помнил уже, что именно, потому что в голове больше не было места для конкретики, было только одно это ощущение: не до конца.
И с этим ощущением Святослав Громов умер в холодной апрельской воде на излучине реки, точка номер семь по его собственной карте.
В этот миг, по ту сторону всего, что человек способен помыслить, дрогнули корни огромного Древа. Девять миров на одно короткое мгновение замерли в странном созвучии — как замирает воздух перед тем, что должно случиться.
Святослав об этом уже не узнал.
Глава 2. Слияние
Иггдрасиль, Мировое Древо, не является деревом в обычном значении, как дуб или ясень. Это образ, принятый в Девяти мирах для удобства, потому что асы, ваны, альвы, гномы, все они мыслили в образах, и образ дерева был самым близким. На самом деле Иггдрасиль — это структура, в которой миры расположены не в пространстве, а в отношениях. Каждый мир висит на своей ветви, и ветви не пересекаются почти никогда; между ними всегда есть та толща, та плотная серая ткань, которую асы зовут Узором, а гномы — Кожей; и которую человек, если бы случайно её увидел, назвал бы, скорее всего, тишиной.
Узор крепок. Через него ничего не проходит просто так. Это правило держится с тех пор, как Один и его братья выстроили миры из тела Имира, и это правило не какой-то запрет, а просто свойство Узора.
Но раз в долгий-долгий срок — раз во столько-то тысяч земных лет, что в Девяти мирах для этого даже нет числа, есть только слово — миры идут по своим орбитам так, что их ветви на короткое время сближаются. Не пересекаются. Просто становятся ближе. И тогда Узор между ними истончается.
Это явление в Асгарде называли по-разному. Старшие асы говорили Сопряжение. Ваны говорили Схождение. Гномы вообще никак не говорили, они в эти периоды просто запирали свои кузни и пережидали, потому что ковать в Сопряжение было опасно: металл мог лечь не туда. Один знал об этом явлении больше всех и не любил его обсуждать. Хеймдалль чувствовал его, но не мог точно сказать, когда оно начнётся; Сопряжение было одним из очень немногих явлений, на которое его взгляд работал плохо.