В тот год, который на Мидгарде назывался 1800-м, произошло Малое Сопряжение; всего лишь три ветви Иггдрасиля сошлись особенно близко. Нифльхейм. Тот Мидгард, в котором жил Святослав Громов. И, ниже их обоих, корнями уходя в само основание Древа, Гиннунгагап, Первозданная Бездна, та самая пустота, из которой когда-то всё началось и в которую, по мнению самых мрачных провидцев, всё однажды вернётся.
Сопряжение длилось мгновения. По меркам Девяти миров — секунда. По меркам Узора — эпоху, в которую можно было вместить очень многое.
И в эту эпоху, длиною в одну секунду, два события произошли одновременно.
В Нифльхейме умирающий Фафнир выдохнул Холод Настронда, и этот выдох ударил по живой искре аса. Искра не была разрушена, её было слишком много для того, чтобы Фафнир её разрушил, искра тысячелетнего Тора была плотной, тяжёлой, полной собственной жизни, но она треснула. По всему объёму, тонкой паутиной, как трескается кристалл, в который ударили киркой. Трещины эти не были дырами; внутри искры по-прежнему был Тор, весь, целиком, со всем своим гневом, гордостью, любовью к матери, тысячелетней памятью пиров и битв. Просто между всем этим теперь шли холодные швы. Сквозь швы тянуло пустотой. Пустота заходила внутрь искры медленно, но её там становилось всё больше, и через какое-то небольшое время эти трещины должны были встретиться, сомкнуться в единую сеть, и искра бы рассыпалась.
Тор не был мёртв, но он рассыпался.
В Мидгарде в это же время тонул человек. Один человек из миллионов, умирающих в эту секунду по всем мирам; и в обычное время никто не заметил бы его смерти. Но в это мгновение, именно в это Малое Сопряжение, три обстоятельства совпали так, как совпадают зубцы в очень точном замке.
Первое: человек умирал в холодной воде. Тот же холод, что и у Фафнира. Резонанс по веществу.
Второе: человек умирал, спасая чужую жизнь ценой своей. Та же логика самопожертвования, что и в любой древней истории про асов, идущих в одиночку на дракона. Резонанс по поступку.
Третье, главное: человек умирал с ощущением незавершённого. Не с покоем или с примирением. Воля его в момент смерти была направлена вперёд, за саму смерть, в то, что он не успел докончить. Эта воля по асгардским меркам была невелика; крошечная, человеческая, конечная, но именно её малость и сделала возможным то, что произошло дальше.
Душа Святослава Громова, выброшенная из мёртвого тела той самой остаточной волей — не до конца — была втянута в прокол, который Холод Настронда оставил в Узоре. Она прошла сквозь толщу между мирами как невесомый пар, как мелкий песок, как то, что само по себе не имеет направления или намерения. Святослав в этот момент уже ничего не воспринимал. Он умер. Его тело осталось под весенним льдом, и Корнеев его действительно искал в тот день, и нашёл, и сидел в кабинете один со стаканом, потому что так было положено. Но то, что было Святославом помимо тела, то, что инженер старой школы назвал бы, морщась от непривычного слова, «душой», это нечто было уже не там.
Оно было в шве. А потом оно нашло искру.
Тут важно сказать, чем это не было.
Это не было подселение. Святослав не вошёл в тело Тора как второй жилец в чужой дом. Это не было замещение. Святослав не вытолкнул Тора из его собственной искры и не занял его место. Тор был слишком большой, чтобы его можно было вытолкнуть. К тому же Тора нечем было замещать; искра жила, пусть и треснутая, и пустого сосуда, в который мог бы войти новый хозяин, в этот момент не было.
Это было другое, более редкое явление, и в Девяти мирах не имеющее общего названия. Но в гномьих кузнях, если бы гномы об этом говорили, оно называлось бы спайкой. Когда у заготовки идёт трещина, мастер не выбрасывает её и не ставит заплатку; он находит другой металл, родственный по составу, и впаивает его в трещину; и оба металла, расплавляясь по краям, становятся одним. Шов после такой спайки иногда заметен, иногда нет; но это уже не два металла, это один, с новой структурой и иногда с новыми свойствами.
Душа Святослава была родственным металлом. Конечно не такой же; она была намного меньше, проще, человеческая, но близкой: тоже искра, тоже воля, тоже что-то живое. И когда её втянуло в трещины искры Тора, она пошла именно туда, куда была впору. По швам. Тонким слоем по всем разломам сразу. Холод, который до этого медленно пожирал Тора через трещины, встретил в трещинах вещество — и остановился. Душа Святослава не была сильнее Холода Настронда; она была неизмеримо слабее. Но Холоду больше нечего было пожирать: трещины были заполнены.