Тор кивнул посыльному, отпустил его обратно. Пошёл к Эйтри.
Эйтри, услышав, что Тор уезжает, кивнул один раз.
— Когда вернёшься?
Тор хотел сказать «через несколько месяцев». Открыл рот и… не сказал. То же самое чутьё, которое только что шевельнулось в нём, не давало пообещать срок.
— Не знаю, мастер.
Эйтри посмотрел на него внимательно. Гномы умели читать лица, и Эйтри его лицо читал многие годы.
— Что-то у вас там, — сказал он.
— Возможно.
— Тогда так. Не обещай вернуться. Возвращайся, когда сможешь, через год, десять, сто. Место остаётся за тобой. Мастером ты не успел стать, нужны ещё годы. Но ты хороший подмастерье, и это уже немало. Что я мог передать тебе руками, то передал. Что не успел, то в скрижалях, и они теперь у тебя в голове.
— Спасибо, Эйтри.
— И передай отцу, что Эйтри жив, кузница жива, уру для Асгарда будет, пока Суртур сидит за печатями. Если же он выйдет из заточения — зови. Воевать я не приду, не наша работа. Но что нужно будет выковать, то выкуем. Хоть оружие на тысячу воинов, хоть одну вещь, которая стоит этой тысячи.
— Передам.
Он собрал свой небольшой багаж, личные вещи, подарки для близких, которые сковал сам, записи по скрижалям. Снял ученический фартук, повесил его на крюк у наковальни.
Надел асгардский плащ, повесил на пояс Мьёльнир.
Эйтри пришёл к точке переноса проводить. Просто стоял в стороне, смотрел.
В последнюю секунду Тор повернул голову. Нидавеллир расстилался вокруг — огромная мегаструктура колец, пульсирующая нейтронная звезда в центре, плавильные печи, мастерские, гномы, идущие по своим делам. То же самое, что встретило его в первый день, и то же самое, что он видел все эти годы.
Я ещё вернусь, — подумал Тор.
И тут же, под этой мыслью, вторым слоем — но, возможно, не скоро.
Биврёст подхватил его.
Глава 14. Регент
Биврёст переместил его на знакомую площадку перед Радужной палатой.
Воздух Асгарда был свежий и тёплый, совсем не такой, как у гномов, где он был сухой и плотный, с привкусом раскалённого металла. Тор вдохнул его полной грудью и с выдохом понял, что скучал по дому.
Хеймдалль стоял у золотых ворот прямо, неподвижно, со своими двумя мечами. Золотые глаза смотрели на Тора.
— Принц.
— Хеймдалль.
Тор кивнул, сошёл с радужного моста и пошёл дальше.
Город встречал его. Кузнец у открытой кузни, увидев его, опустил молот и поклонился. Двое чиновников из канцелярии, столкнувшихся с ним на повороте, почтительно уступили дорогу. Тор шёл пешком; после десяти лет в кольцах Нидавеллира, где между мастерской и жилищем ходили на своих двоих, в нём что-то отказывалось от лишней спешки.
Чертоги Тора ни капли не изменились. Слуги выстроились ровной короткой шеренгой по старой выработанной веками привычке встречать господина из похода. Дворецкий Стейн, прослуживший у Тора пятьсот лет, поклонился глубже, чем нужно. Видимо по нему тоже скучали.
— Господин. Всё в порядке. Купальня готова. В трапезной будет то, что вы любите.
— Спасибо, Стейн. Оставьте меня на час. Потом оденусь и к отцу.
— Слушаюсь, господин.
Тор прошёл в свои покои. Они были такими же, какими он их оставил. Кабинет, библиотека, заклинательный зал, всё на своих местах, всё под спокойным рунным светом, идущим от свода. В спальне на постаменте лежала запасная парадная одежда; Стейн, как всегда, держал её приготовленной на случай возвращения господина в любой день, и Тор за пятьсот лет отвык удивляться этой готовности.
Он положил Мьёльнир в гнездо в стене, молот вошёл туда плотно, со знакомым коротким звоном, и сразу замолчал, будто узнав родное место. Положил вещи у стены, снял плащ и сел в кресло у окна, прикрыв на пару секунд глаза.
Когда открыл, он снова чувствовал себя как дома.
В кабинете отца стоял длинный косой свет из высоких окон. Один сидел за столом в простой синей одежде, в которой обычно работал.
Тор остановился у двери и чуть задержался, окинув взглядом знакомую обстановку.
— Здравствуй, отец.
— Здравствуй, сын. Заходи.
Тор сел в кресло напротив. Один не отрывался от свитка ещё несколько секунд, дочитывая, и Тор за эти секунды успел увидеть отца целиком, как видят члена семьи после долгого отсутствия, когда взгляд ещё не привык к нему обратно и поэтому замечает то, что в ежедневном общении растворяется в привычке.
Отец постарел.
Не дряхлостью, конечно, Один не дряхлел, и в Девяти мирах не было силы, способной его согнуть, а накоплением. В единственном живом глазу было то же ровное синее свечение, какое было в нём всегда. Но между бровями у него прибавилась одна тонкая морщина, которой раньше не было; и левое плечо он держал чуть ниже и напряжённее правого. Главное же было не в морщине и не в плече, а в невидимом облаке усталости, которое в Асгарде называли Тенью Хлидскьяльва. Один смотрел со своего трона на все Девять миров уже очень долго. Видеть всё — это тяжёлая работа.