Тор знал из чужой памяти, что произойдёт, если эти шесть камней соберёт кто-то другой. И понимал, что произойдёт, если он соберёт их сам.
Из шести он решил про себя никогда не касаться двух камней.
Камень Души требовал отдать в обмен того, кого любишь. Тор за всю свою жизнь любил мало кого, и любил по-разному, но ни одной из этих жизней он не оплатит ни один камень, иначе терялся весь смысл. Лучше он отдаст свою жизнь, чем такая плата.
Камень Времени в нынешнюю эпоху принадлежал Верховному магу Земли — Древней. Она веками хранит Мидгард и его тонкие магические границы, и пользуется камнем достойно. Она союзник Асгарда, и забирать камень, означает ссориться с защитниками Мидгарда и нарушать баланс ещё больше. Камень останется у неё, и Тор проследит, чтобы по возможности так оставалось всегда.
Остальные четыре камня Тор собирался забрать себе.
Подвига он из этого делать не будет, также как и великой жертвы; он просто всё просчитал. С четырьмя камнями в его руках Асгард переставал быть стоячей водой болота и превращался в неудержимое течение. Любая из тех угроз, что в его памяти подходила к дому, отводилась прежде, чем могла дотянуться. Девяносто девять из ста бед будущего просто переставали существовать. Риски он тоже считал и видел: камни тянут к себе чужое внимание, сам факт владения ими притягивает агрессию даже у тех, кто прежде вёл себя миролюбиво. Но в размене на бездействие этот риск проигрывал.
Начать он решил с Тессеракта, точнее с его содержимого, с Камня Пространства.
Из всех Камень Пространства был самым удобным и безопасным для начала сбора. Лежал он в Мидгарде, во владениях Асгарда. Хранили его там потомки тех, кто когда-то по-настоящему молился Одину, старый культ, живой и сейчас. Они держали его как священную реликвию, не понимая, что у них в руках, и в этом была вся его защита: для тех, кто искал Камень Пространства по всей Вселенной, он не давал ни одного видимого следа. Древняя асгардская оболочка — Тессеракт, в которую асы его когда-то поместили, гасила излучение наружу до такой степени, что найти его можно было, только зная точные координаты или случайно.
И у Тора была подсказка, которой во Вселенной сейчас никто, кроме него и Одина, не обладал. В этом заключалась ещё одна причина, почему стоило начинать именно с Тессеракта: ни одна сила во Вселенной сейчас в сторону Мидгарда не смотрела, у них даже повода туда смотреть не было. Тор заберёт камень, и никто из потенциальных врагов этого не заметит до того дня, пока Тор сам не решит раскрыться.
К матери Тор пошёл не сразу.
Не так-то просто войти в ткацкие покои Фригги и сказать ей вслух всё, что у него копилось внутри десятилетия. Этот разговор он откладывал так же, как и всё остальное. Не из страха перед матерью, ведь мать Тор любил, а оттого, что разговор этот требовал безупречной точности слова и подобранного момента. Сказать неточно, и Фригга поймёт неправильно. Поймёт неправильно, и скажет «нет». И это «нет» будет сказано только потому, что сын всё плохо объяснил. Тор не мог позволить себе такого исхода.
Поэтому он подбирал слова медленно. Каждый вечер, возвращаясь к себе, садился в кресло, и прокручивал диалог в голове.
Несколько месяцев он подбирал слова пока, наконец, не понял, что снова оттягивает момент.
И тогда он решил просто пойти к матери, и быть честным с ней настолько, насколько может в текущий момент времени.
Фригга как обычно сидела за своим ткацким станком.
Узор, над которым она работала в эти месяцы, тянулся длиннее обычного. И Тор, стоявший какое-то время у двери и не входивший сразу, видел, что мать не просто ткёт лишь одно полотно, а также держит сразу несколько переплетающихся нитей, и нити эти тянулись от станка тонкими светящимися линиями куда-то в другую сторону покоев, к стене, за которой лежал во Сне отец. Это была та работа, которую Фригга не должна останавливать все двадцать лет: королева-хранительница. Её сейд держал Всеотца во Сне так, чтобы Сон шёл правильно, чтобы душа Одина не уплывала в астрал слишком далеко, чтобы сама ткань между сном и явью не рвалась; и Тор знал, что эта работа стоила ей каждую минуту большего труда, чем стоит ему весь приёмный день на троне.
Фригга не повернулась сразу. Закончила переплёт, отвела челнок, и, не отпуская магические нити, подняла на него глаза.
— Здравствуй, сын. Я тебя ждала. Не сегодня, но в эти месяцы.
Тор не удивился. Удивляться матери он перестал давно: она почти всегда видела сыновей за один шаг до того, как они сами на этот шаг решались.