— Мама, — сказал Тор.
Голос вышел хриплый, он не говорил восемь дней.
Фригга открыла глаза и наклонилась к нему, положила ладонь ему на лоб старым, привычным движением, которым она проверяла температуру у двух мальчиков всю их жизнь. Ладонь была тёплая. Тор закрыл глаза. Восемь дней для аса меньше, чем зевок; восемь дней кряду Тор мог ходить в походы, пировать, драться и не успеть заметить, как они прошли. Но сейчас он впервые подумал, что у этих восьми дней был и другой счёт. Для матери, сидевшей с шитьём на коленях, они были долгими.
Раньше он бы об этом не подумал. Просто обрадовался бы, что мать рядом.
Сейчас он подумал. И ему стало жаль её, тихой, взрослой жалостью, в которой нет покровительства, а есть только понимание чужой ноши.
— Один в покоях, — сказала Фригга в сторону, и Тор понял, что обращается она не к нему, а к слугам. — Скажите Всеотцу, что сын открыл глаза. Бегом.
Слуги, которых Тор сначала не заметил, заметались. Двери открывались и закрывались. Целители, до этого стоявшие у дальней стены, подошли и склонились, и старший, седой, с длинными пальцами, взял Тора за запястье и держал так какое-то время, прислушиваясь к тому, что у бога течёт в жилах.
— Жив, — сказал старший целитель тихо. — Целиком.
Тор отметил это «целиком». А до этого как было? Но ощущения совпадали, в нём действительно что-то изменилось совсем недавно, может, прямо в момент, когда он открыл глаза. Душа, треснувшая в Нифльхейме, ещё ныла; это была не боль в теле, а что-то более глубокое и менее знакомое, глухое неудобство в самой сердцевине. Под правой рукой, у самого края ложа, лежал Мьёльнир. От молота шло ровное, привычное гудение, и это гудение сейчас вливалось в него медленно, как лекарственный отвар через жилу. Тор понял, что без молота он бы возможно ещё не очнулся.
Он чуть пошевелил пальцами на рукояти. Молот ответил коротким благодарным гулом.
Двери открылись, и вошёл отец.
Один не торопился. Неторопливость была одной из тех его свойств, которые с возрастом превратились в стиль. На нём была повседневная синяя одежда, без доспехов, без копья; он шёл к сыну, а не на совет. Его единственный глаз смотрел на Тора прямо. Чёрная повязка на месте второго смотрела, как казалось Тору всю жизнь, ещё прямее.
Один остановился у ложа.
Он молчал долго. Потом сказал:
— Сын.
— Отец.
Один на него посмотрел. Тем самым внутренним взором Всеотца, которым отец видел искры и нити судьбы. Тор не пытался ничего прятать, да и прятать ему было нечего. Память про странных людей в странных одеждах и всё прочее, пришедшее непонятно откуда, лежала в нём так, как лежит всё остальное, что он знал, без отдельной полки и без отдельной двери. Один смотрел секунду, может, две.
Потом убрал взгляд.
В единственном живом глазу Всеотца проступило облегчение, не отцовское, которое он редко позволял себе напоказ, а королевское.
— Тор вернулся, — сказал Один Фригге. И, не глядя на целителей, чуть громче: — Благодарю вас. Можете идти.
Целители ушли быстро.
Один сел на вторую скамью, у изножья ложа. Сел тяжело, и Тор впервые за долгое время заметил, что отец стар; не дряхлый как смертные, но в нём накопилось слишком много. Много сделанного, много решённого, много того, чего никто, кроме него, не знал.
— Что ты помнишь? — спросил Один.
— Я помню Фафнира, — сказал Тор медленно. — Я помню, как он умирал. И его последний выдох. А потом — холод. Долго.
— Долго, — повторил Один. — Тебя нашли друзья. Ты уже знаешь, сколько ты лежал?
— Восемь дней.
Один кивнул. У отца сейчас, понял Тор, было готово много вопросов. И сейчас он отказывался от всех. Сын только что открыл глаза. Сыну нужно лежать.
Это тоже было свойство Одина, которое Тор раньше принимал как должное, а сейчас увидел отдельно: знать, когда говорить, и знать, когда отложить. Отец молчал не из равнодушия. Отец молчал из любви, переведённой на язык государственного мужа.
— Локи был со мной? — спросил Тор сам.
Родители переглянулись. Это был очень короткий взгляд, но Тор его заметил, раньше бы не заметил, а теперь заметил, и понял из него больше, чем в нём было сказано вслух.
— Все восемь дней, — сказала Фригга. — Сидел в углу. Ни с кем не разговаривал. Я приносила ему еду, он не ел. Уговаривала отдохнуть — не уходил.
— А сейчас?
Мать чуть помедлила.
— Он только что вышел.
Тор кивнул. И понял он сразу несколько вещей. Брат знал, что Тора к дракону отправил именно он. Локи восемь дней не уходил из палаты. Он ушёл как раз перед тем, как Тор открыл глаза, а это значит, далеко не ушёл, скорее всего, никуда и не ушёл вовсе, просто не хочет показываться при отце и матери. И судя по тому, как Один и Фригга переглянулись, они оба это тоже знают, и оба этого не говорят.