— В чём? — спросил Локи тихо.
— В том, чтобы сказать тебе ещё одно.
Локи ждал.
Тор подбирал слова. Этих слов у него раньше не водились, он впервые проговаривал их в уме, и они выходили медленные, неуклюжие, без блеска, но он понимал, что блеска тут и не нужно.
— И ты прости меня, я был тебе плохим братом, — сказал Тор.
Локи сидел неподвижно.
— Что.
— Я был тебе плохим братом, — повторил Тор. — Я тысячу лет принимал твоё присутствие как воздух. Я смеялся над твоими выдумками так, как смеются над неуклюжим — снисходительно. Я зазывал тебя в походы, в которых ты был мне полезен, и не звал в те, в которых ты был бы мне обузой, и ни разу не подумал, как это выглядит со стороны. Я благодарил тебя громко за помощь и не благодарил тихо за то, что ты вообще рядом. Я считал, что мы равны, потому что я тебя люблю, и не замечал, что любить и видеть — это два разных дела, и второе мне всегда давалось хуже. — Он перевёл дыхание. — Я не знаю, кем ты станешь, брат, когда выберешь свой путь. Я надеюсь тем, кем захочешь сам. Но если ты станешь не тем, кем мог бы, часть вины будет моя. Я беру её на себя сейчас, при тебе, чтобы потом не отвертеться.
Локи сидел и смотрел.
Это было удивительное лицо в эту минуту — Тор такого лица у брата ни разу не видел. Локи всегда умел делать лица: насмешливое, скучающее, оскорблённое, удивлённое, восхищённое. Все они были просто маски. Их можно было снять и сменить. Сейчас на Локи не было маски.
— Тор, — сказал Локи.
И снова замолчал.
Потом сделал то, что Тор от него меньше всего ждал. Локи встал, обошёл скамью, подошёл к самому ложу и вгляделся Тору в лицо. Тор спокойно дал на себя смотреть. Прятать было нечего.
— Покажи, — сказал Локи.
— Что показать?
— Душу.
В Асгарде «показать душу» не было выражением. Это было короткое действие, простое, доступное любому асу из правящего дома, потому что они обучались этому в детстве, как обучались этикету и счёту. Это было движение воли: чуть-чуть приоткрыться изнутри, дать другому посмотреть, не залезая. Просили об этом редко, всё же это было довольно интимно, но и отказывали в этом тоже редко, потому что отказ означал, что есть, что скрывать.
Тор приоткрылся.
Локи смотрел молча. Дольше, чем нужно для проверки. Потом отступил на полшага и сказал очень тихо, как говорят сами с собой:
— Изменилась.
— Изменилась, — согласился Тор.
— Но не сильно.
— Не знаю, насколько. Изнутри всегда видится иначе.
— Что с ней произошло?
Тор подумал.
Он мог сказать: «дыхание Фафнира». Это была бы правда, и эта правда была бы достаточная, ни Локи, ни кто-либо ещё в Асгарде не мог проверить её глубже. Но он сказал иначе. Он сказал то, что ощущал по-настоящему, и сказал это так, как умел теперь говорить:
— Я заглянул туда, куда не следовало смотреть незрелому. Я вернулся. И да, изменилась. Дыхание смерти меняет даже асов, брат. Я не тот, что был восемь дней назад. Не настолько, чтобы ты меня не узнал. Но настолько, чтобы заметить.
Локи смотрел на него ещё секунду. Потом медленно кивнул.
— Я заметил, — сказал он. — С первого слова, которое ты произнёс матери. Ты сказал «мама» так, как ты не говорил ей со своих семидесяти лет.
Тор не помнил, что сказал «мама» как-то особенно. Он просто сказал. Но в Локи было то редкое свойство, которое в нём годами развивали лесть и хитрость: он слышал интонации точнее, чем большинство.
— И теперь? — спросил Локи. — Что теперь, Тор?
— Теперь я лежу, — сказал Тор. — И собираюсь лежать ещё какое-то время. Целитель сказал, что тело цело. Он не сказал ничего про душу. Но я тебе скажу: душа болит. И поэтому я буду лежать. И пока я лежу, у меня будет много времени думать. Я давно не думал, брат. Я тысячу лет жил, не задумываясь. Это упущение. Я его исправлю.
Локи слушал.
— А когда я встану, — продолжил Тор, — я не пойду на пир. И на следующий пир не пойду. И, может быть, через один тоже. Пиры мне больше не интересны. Не потому, что я разочаровался в радостях, радости у меня, надеюсь, ещё впереди, а потому, что я слишком много времени потратил на пустяки. Это надо как-то выровнять.
— Ты говоришь, как отец, — заметил Локи.
— Я говорю, как тот, кто восемь дней пролежал, и за эти восемь дней что-то понял.
— Восемь дней мало, чтобы что-то понять.
— Восьми мгновений хватает, если они правильные.
Локи помолчал. Потом сел обратно на скамью, на этот раз ближе, чем сидел до этого, не на самый край, и сказал: