Они пьют.
Горн зовет их в битву, и эйнхерии отвечают на это радостным криком, вырывающимся из тысяч глоток. Этот крик, от которого содрогается мир, вызывает в душе Тора ликование, но в то же время стыд и ужас.
— Один!
Они выкрикивают имя Одина, но Тор понимает — сам не зная почему, — что Один мертв!
Тор протягивает руку и видит в ней золотой кубок в форме человеческого черепа. Один из мужчин без лица наливает в него вино.
Тор пьет, чувствуя восхитительный вкус, но тут вино превращается в кровь, а ощущение тепла — в пустоту. И приходит осознание того, что он совершил ошибку.
Тора охватывает отвращение к самому себе, хотя он и не понимает, откуда это чувство берется. А еще презрение. Тоже к самому себе.
Top ставит кубок на стол и подходит к одному из узких балконов, обрамляющих зал. Холодный ветер бьет в лицо, под коваными сапогами скрипит черный камень, словно он покрыт коркой льда.
А потом сон… начал мерцать.
На мгновение — а может быть, на час или два, ведь время не имело значения в этом странном царстве, поглотившем его, — сквозь очертания окружавшей его реальности стали проглядывать предметы из кузницы, знакомые домашние запахи и звуки. Голова Урд покоилась на его плече, и Тор чувствовал ее дыхание на своей шее, ее волосы щекотали его лицо…
Но в то же время на нем несокрушимая черная броня, а в лицо бьет холодный, пахнущий металлом ветер…
Тор выходит на балкон и нагибается, глядя вниз. Горн вновь зовет к бою, и тысячи голосов подхватывают этот звук, швыряя его к черным небесам, где никогда не взойдет солнце…
Что-то больно кольнуло его сознание, словно по душе царапнули чьи-то острые коготки, но мысль упорно отказывалась прислушиваться к этому. Тор по-прежнему осознавал, что спит и все вокруг имеет скрытое значение, но в то же время все реально, и потому это место и его странноватые обитатели так важны. Нужно очнуться, и не только от этого сна, но и от того, другого, в который он погрузился уже давно, сам того не зная. Нужно только вспомнить. Ничто из происшедшего не было случайностью. Он не просто так оказался в этой долине, его послали сюда с какой-то целью. И, возможно, он все это позабыл именно потому, что его сюда прислали. Но время уже истекает, срок, вымоленный им, почти закончился. Приближается решающий день. Какое же решение ему следует принять, если он может сделать выбор между двумя возможностями, каждая из которых ужаснее другой?
Горн трубит снова, и в этот раз на него отвечают уже не эйнхерии, а волки. Волчий вой нарастает… Да, он слышит волков.
Еще один шаг к краю балкона. Тор нагибается, и, хотя часть его знает, где он находится, все равно пугается, увидев, как далеко внизу простирается равнина из черной лавы, — он на высоте мили, может быть, двух, а может быть, и ста. Внизу идут войска, огромные армии. Они идут в бой, упрямо напевая песни о победе, а за ними следует нечто темное, холодное, и это нечто не принимает свои обычные очертания.
А прямо под Тором, видимый во всех подробностях благодаря магии сна, словно он совсем рядом, сидит огромный белый волк. И смотрит на него.
Чья-то рука дотронулась до его плеча, и Тор, повернув голову, увидел лицо — в первое мгновение это было его собственное лицо, но постепенно оно изменилось и, прежде чем он успел испугаться, превратилось в лицо Урд. Сон поблек, еще раз попытался опутать Тора своей черной паутиной, но сдался.
— Все в порядке? — спросила Урд.
Кивнув, Тор приподнялся на кровати и только сейчас заметил, что держит Урд за руку и сжимает ее пальцы, наверняка причиняя боль.
— Да. — Он поспешно отдернул руку. — А что?
— Тебе приснился плохой сон?
— А я что, кричал? — Тор чувствовал в горле неприятное першение, будто он и вправду сорвал голос во сне.