— Джонни, я чувствую себя таким дураком, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.
Во мне все перевернулось от этих слов.
— Не более, чем я, Питер. — В тишине палаты мой голос прозвучал особенно резко.
Он слабо улыбнулся.
— Похоже, мы тратим наши жизни на то, чтобы совершать ошибки, а остаток жизни на то, чтобы исправлять их.
Я ничего не ответил. Я только держал Питера за руки. Его глаза медленно закрылись, и я подумал, что он заснул. Я сидел тихо, боясь шевельнуться, чтобы не побеспокоить его. Его рука все еще была в моей. Я посмотрел на нее — под прозрачной кожей билась тонкая голубая жилка, и я не отрываясь смотрел на нее, в ней медленно пульсировала кровь.
Услышав его голос, я поднял глаза. Его вопрос удивил меня.
— Ну, как идут дела, Джонни? — спросил он, в его глазах загорелся интерес. На какое-то мгновение мне показалось, что это наш обычный разговор. Это был его любимый вопрос, он всегда начинал с него разговор, первый из трех вопросов. Второй и третий были такими: «как сборы» и «каков баланс в банке».
Неожиданно для себя я принялся рассказывать о продаже Джорджу десяти худших картин, о том, как Ронсон всеми силами старается получить миллион долларов у Фарбера, правда, я не указал причину, по которой расходились наши с Ронсоном взгляды. Пока я говорил, на его щеках появился румянец, и он снова стал похож на прежнего Питера. Он не перебивал меня, лишь внимательно слушал, а когда я закончил, глубоко вздохнул.
Я с тревогой посмотрел на него, боясь, что утомил его, но мои опасения оказались напрасными. Наоборот, казалось, что разговор о делах действовал лучше лекарств. Когда он заговорил, его голос заметно окреп.
— Да у них кишка тонка, Джонни, поверь мне, — сказал он со слабой улыбкой на губах. — Им все это казалось очень просто. Они думали, что все, что требуется, чтобы заработать деньги, это отснять несколько картин и подсчитать барыши. Но теперь, когда им придется самим этим заниматься, как нам приходилось много раз, они подожмут хвосты. Они теперь бегают как курицы, не зная, кто им может помочь. — Он повернул лицо ко мне. На его губах играла довольная улыбка, в глазах плясали искорки. — Они не смогут одолеть нас, Джонни, если мы сами не поможем им в этом. Однажды они запугали нас своими деньгами, но теперь-то мы совсем другие. В кинобизнесе деньги не играют такой уж большой роли, тут весь фокус в картинах, которые ты выпускаешь. Именно здесь мы их и прижмем к ногтю. Потому что мы можем делать фильмы, а они — нет.
Дверь в палату открылась, и вошла медсестра. С важным видом она подошла к кровати. Взяв Питера за руку, она пощупала его пульс и укоризненно взглянула на меня.
— Вам придется покинуть палату, мистер Эйдж. Мистеру Кесслеру надо немного отдохнуть.
Я улыбнулся Питеру и встал. Повернувшись, я направился к двери, и, прежде чем успел выйти, он позвал меня. Я обернулся.
— Приходи ко мне завтра, Джонни, — сказал он.
Я посмотрел на медсестру, она кивнула головой.
Я улыбнулся Питеру.
— Конечно, Питер, конечно. Я тебе расскажу, как идут дела.
Он улыбнулся мне в ответ.
Медсестра достала термометр и сунула Питеру в рот. «Сигара шла ему гораздо больше», — подумал я, выходя из палаты.
Дорис ждала меня в коридоре.
— Ну, как он? — спросила она.
Я улыбнулся.
— Ты знаешь, — ответил я, — похоже, он хочет вернуться к работе. — Я задумчиво прикурил и добавил: — Это не такая уж и плохая мысль. Нам обоим от этого будет только лучше.
Я все время не переставал думать о том, что не сказал Питеру самого главного, не сказал, как я к нему отношусь, не сказал о том, что нас связывает, то есть того, что люди чувствуют друг к другу, прожив вместе целую жизнь. Черт возьми, черт возьми, черт возьми! Неужели после многих лет, которые мы провели вместе, мы могли говорить только об одном — о компании «Магнум Пикчерс»?
В начале второго я вошел в большой обеденный зал, который был полон, потому что как раз было время обеда. В воздухе плавали клубы табачного дыма, отовсюду слышался оживленный разговор. Проходя к другому, малому залу, который назывался «Солнечный зал», я чувствовал на себе взгляды. Над дверью висела табличка: «Все столики зарезервированы», — предупреждение, чтобы мелкая рыбешка держалась подальше, это был зал только для высшего эшелона.
Мой столик, стоящий в нише, возвышался над другими. Здесь было три широких окна, из которых открывался вид на студию.
Когда я вошел, столик был пуст. Я взглянул на столик Ронсона — за ним тоже никого не было. Я уселся, ко мне подошла официантка и улыбнулась.