Потом Даниель незаметно спустился в подвал. Он уселся на расшатанный стул, подняв ноги, чтобы не замочить их, и сидел молча достаточно долго, чтобы усугубить неловкость, которую они оба и без того испытывали. Он едва смотрел на Мигеля, усердно ковырял пальцем во рту и порой издавал всасывающие звуки. Наконец он вынул палец изо рта:
– Что тебе известно об этом человеке?
– Тебя это не касается. – Слова звучали неубедительно даже для самого Мигеля.
– Разумеется, меня это касается! – Даниель редко повышал голос на Мигеля. Он мог важничать, читать нотации и выражать свое недовольство, но избегал гнева. – Знаешь ли ты, что эта встреча так расстроила Ханну, что она отказывается даже рассказать о ней? Да что могло так напугать мою жену, чтобы отбить у нее охоту сплетничать?
Мигель почувствовал, как его собственный гнев утихает. Он попросил Ханну не выдавать его секрета, и она выполнила обещание. Он не мог себе позволить беспокоиться о том, что нарушен покой в доме брата. В конце концов, Даниель только думает, что жена расстроена.
– Мне жаль, что Ханна испугалась, но сам знаешь, я не допустил бы, чтобы она пострадала.
– А эта глупая служанка. Когда я спрашиваю, что случилось, она делает вид, будто не понимает меня. Она отлично понимает мой португальский, когда я плачу ей жалованье.
– У тебя больше опыта с этой лексикой, – предположил Мигель.
– Перестань валять дурака, Мигель.
– А ты, младший брат, перестань разыгрывать из себя отца, – парировал Мигель.
– Уверяю, я не разыгрываю из себя твоего отца! – раздражительно ответил Даниель. – Но я играю роль отца своего нерожденного сына, а также роль мужа – роль, которая многому тебя могла бы научить, если бы ты не порвал договора с сеньором Паридо.
Мигель был готов наговорить грубостей, но сдержался. Он знал, что в данном случае недовольство брата имело свои преимущества.
– Я действительно сожалею, что у сеньоры была неприятная встреча. Ты знаешь, что я никогда бы намеренно не подверг ее опасности. Моей вины здесь никакой нет.
– Все только об этом и говорят, Мигель. Не могу тебе сказать, сколько раз люди начинали говорить шепотом, когда я приближался. Я не потерплю, чтобы у меня за спиной судачили о моих делах, обсуждали, как мою собственную жену пришлось спасать от какого-то сумасшедшего, который напал на нее по твоей вине.
Возможно, в этом и заключалась причина его гнева: Даниелю не нравилось, что именно Мигель спас Ханну от сумасшедшего.
– Мне всегда казалось, что у тебя есть более серьезные заботы, чем пересуды наших кумушек.
– Можешь насмехаться, если хочешь, но такое твое поведение опасно для всех нас. Ты поставил под угрозу не только безопасность моей семьи, но весь наш народ.
– Что за бред? – возмутился Мигель. – О какой угрозе нашему народу ты говоришь? К твоей жене и к Аннетье пристал какой-то сумасшедший. Я его прогнал. Не понимаю вообще, где тут пища для скандала?
– Мы оба знаем, что все не так просто. Сначала я узнаю, что у тебя какие-то дела с еретиком Алферондой. Теперь – что человека, который приставал к Ханне, видели с тобой две недели назад. До меня дошли слухи, что он голландец и что он разговаривал с тобой фамильярно. А теперь он угрожает моей жене и моему еще не рожденному ребенку.
– Ты наслушался слухов, – ответил Мигель.
– Собственно, какая разница, правда это или нет, ущерб все равно одинаков. У меня нет сомнений, что маамад отнесется к этим проступкам со всей серьезностью.
– Ты говоришь очень авторитетно от лица маамада и с позиции его устаревшей политики.
Даниель обеспокоился, словно они были в публичном месте.
– Мигель, ты заходишь слишком далеко.
– Я захожу слишком далеко? – раздраженно переспросил тот. – Потому что критикую маамад в частной беседе? По-моему, ты утратил способность отличать, где власть, а где мудрость.
– Ты не должен критиковать совет. Без его руководства наша община не знала бы, как жить.
– Маамад сыграл важную роль при становлении этой общины, но теперь он правит, не отчитываясь перед ней и не проявляя милосердия. Он угрожает отлучением за малейший проступок, даже за само сомнение в его мудрости. Мы, евреи, должны жить свободно, а не трястись от страха.
В дрожащем свете свечи было видно, как у Даниеля расширились зрачки.
– Мы иностранцы, живущие в стране, где нас презирают и только ждут предлога, чтобы изгнать. Совет защищает нас от очередного изгнания. Или ты этого хочешь? Хочешь навлечь на нас беду?
– Это Амстердам, Даниель, а не Португалия, Испания или Польша. Сколько должно пройти времени, прежде, чем маамад поймет, что голландцы отличаются от других народов?
– Разве их священники не порицают нас?
– Их священники порицают нас, но они порицают и мощеные улицы, освещенные комнаты, вкусную пищу, мягкие постели и все прочее, что может доставить удовольствие или принести покой или прибыль. Народ смеется над своими проповедниками.
– Ты наивен, если полагаешь, что нас не могут отсюда изгнать, как раньше изгоняли из других мест.
Мигель закусил губу от досады:
– Ты прячешься в этом районе вместе со своими соотечественниками, ничего не зная о голландцах, и считаешь их плохими, так как не потрудился ничего о них узнать. Кто еще ведет себя подобным образом? Амстердам полон иностранцев. Страна процветает оттого, что в ней столько иноземцев.
Даниель покачал головой:
– Я не буду говорить, что ты ошибаешься, но маамад ты не изменишь. Я по-прежнему буду вести себя так, словно над нами висит опасность, и это лучше, чем самоуспокоенность. И пока Соломон Паридо является парнассом, ты должен относиться к власти маамада с уважением.
– Благодарю за совет, – холодно сказал Мигель.
– Я еще не дал тебе совета. Мой совет – это не делать ничего, что могло бы угрожать моей семье. Ты мой брат, и я всеми силами постараюсь защитить тебя от маамада, хотя и считаю, что ты заслуживаешь его гнева, но моя жена и мой будущий сын для меня важнее.
Мигелю было нечего сказать.
– И вот еще, – сказал Даниель. Он осекся, чтобы поковырять в зубе. – Я тебе раньше об этом не говорил, – пробормотал он, не вынимая пальца изо рта, – зная, что у тебя материальные затруднения, но, как я слышал, ситуация изменилась. Речь идет о деньгах, которые я дал тебе в долг, – тысяче пятистах гульденах.
Мигель чуть не открыл рот от удивления. Говорить о долге было подобно тому, как если бы кто-то пукнул во время Шаббата за столом: все бы заметили, но никто ничего не сказал. Даниель впервые заговорил о деньгах за все это время, и молчание было нарушено.
– Мы все наслышаны о твоем успехе в торгах китовым жиром, который пришел, должен отметить, за счет других людей. Во всяком случае, я подумал, что теперь ты мог бы вернуть мне хотя бы часть долга. Будь так добр перевести завтра на мой счет тысячу гульденов.
У Мигеля пересохло во рту.
– Даниель, ты был очень добр, дав мне деньги взаймы, и я, конечно, верну тебе долг, когда смогу, но я не получил еще средства, вырученные от той сделки. Ты знаешь маклера Рикардо? Он отказывается мне платить или назвать имя своего клиента.