Никогда не была хорошим бегуном, но сон спасает – здесь ты можешь быть, кем угодно. Конечно, если осознаешь, что всё происходящее – не более чем игра твоего подсознания. Поравнявшись со спринтером, утягиваю его прочь с главной дороги во дворы. Они не тупиковые, выход есть, нужно лишь сообразить, есть ли конец у этого бегства. Растущие дикие кустарники безнравственно шлёпают по лицу, когда срезаю углы. От перепада высот тротуара и дорожного полотна внутренности трясёт, словно при турбулентности. После второго квартала стопы начинает разрезать плоская боль. Так больше не может продолжаться.
Мы переходим на шаг и пересекаем главную улицу, опасливо озираясь. Никто из нас не спрашивает, как выглядит враг, словно всё, что есть из информации, – это ощущение неминуемой гибели в случае ловушки. Сердце бешено колотится, а жажда очерствляет горло. Я начинаю понимать всю безуспешность предприятия, если бежать некуда. Нам срочно нужно укрытие, если хотим выжить. Пытаюсь уловить взгляд напарника, но вместо этого выхватываю алчное жжение. Лицо обнажается магмой, и только сейчас я понимаю, насколько глупым было решение высунуться на главную улицу, словно нас здесь никто не знает.
– Безрассудство, – только и шепчу, проклиная собственную недальновидность.
Ухватив напарника за рукав, заставляю идти по тротуару лицом к движению ближайшей дорожной полосы, максимально вниз опустив лицо. Он догадывается сам, когда ловит голодные мужские взгляды из проезжающих машин. Неловкость превращается в скользкий страх, который змеёй жаждет обвить мою шею и пережать сонную артерию. Картинки перед глазами полны кровавых и густых, как дёготь, жидкостей. Зияющие пустотой глазницы совсем рядом и обнюхивают каждый сантиметр воздуха. Ищейки.
Я срываюсь на бег, догадавшись, что картинки слишком реалистичны и вряд ли случайны. Они уводят меня на уровень глубже, заставляя забыть про любую осознанность.
С ночным временем зажигаются уличные фонари. Мы с напарником бежим вдоль главной магистрали. В лицо бьют фары проезжающих машин, и ветер резво заплетает истории жизни, словно он вершитель судеб. Тени сплетаются с деревьями, столбами, зданиями. Наши лица то стареют, то молодеют в жёлтом освещении улиц. Дома пустынны, потому что людей в них нет, а огни в окнах – сплошь нарисованные картинки. Я сворачиваю в знакомый двор по некогда шумным посиделкам с гитарой, и меня немного отпускает. Животный инстинкт сработал лучше всего, чтобы не дать сердцу вылететь с концами из грудины ради успокоения в привычной местности.
Лёгкие сдавливало силками и разрезало ножом. Хотелось прилечь, выпить воды и поесть. Даже голод начал одолевать, надо же. Я прижалась головой к металлической оградке палисадника и согнула ноги в колене. Мама говорила не сидеть на бетонных плитах, про бордюры – ни слова. Нужна передышка и какой-то план. Тупо бегать по городу – слишком безрассудно даже для меня. Я скорее сдохну от перенапряжения и безысходности, чем буду шататься вот так. Не могу позволить себе такой роскоши как удел жертвы.
На секунду я прикрыла глаза и тут же была наказана за такую вольность: раздававшиеся низкие голоса явно по наши души направляются. Думать времени не было. Я увидела на другом конце двора любезно открытую подъездную дверь с вполне реальным сияющим светом внутри.
– Воспримем как знак.
Стартовать пришлось резко, передвигаться – ловко. Времени загребать носом песок детской площадки, которую пришлось пересекать со всей прытью спортсмена, не осталось. В подъезд я залетела одна. Куда делся мой напарник, не знаю. Голоса стихли, не доносились сюда, а, раз нет криков насилия, значит парень жив и удачно скрылся. Одной проблемой меньше.
Я осмотрелась. Подъезд был точно таким же, как и любой другой пятиэтажной панельки. Свежим воздухом тут не пахло, как и стряпнёй. Стены холодные, дом пустой, крыша подтекает в дождливые дни. Достаточно иметь глаза, чтобы запылившиеся окна, треснувшая подъездная плитка и вонючий мусоропровод тебя убедили: это всё неспроста одичало.
Дверь квартиры на первом этаже была так же любезно открыта. Свет, который, как мне казалось, лился из подъездной лампочки, на самом деле исходил оттуда. На двери с жуткой дерматиновой обивкой коричневого цвета было написано «двадцать четыре». Я знала, что мне туда. Чувствовала непреодолимое влечение быть там, поэтому, не сомневаясь ни секунды, вошла внутрь. Следом за мной зашли два здоровенных парня, которые взялись из ниоткуда или из соседних квартир. Они разве что не тёрлись головой об потолок – настолько огромные были. Я ещё успела удивиться, как они вдвоём в хрущёвской прихожей помещаются. Заклинание незримого расширения, что ли?