Замок щёлкнул, и спешка, беготня, погоня остались за пределами этой двери. Уличные звуки сошли на нет, и на уши обрушилась вся тишина тончайшей одичалости дома. Я смотрела с сомнением на свой конвой и отметила, что лиц у них нет. Очередные безликие, играющие свою партию в этой постановке: без разума, сознания и собственной воли.
Путь назад отрезан – есть только эта квартира. Поджилки затряслись, но не больше, чем от погони. Состояние аффекта от угрозы неминуемой гибели таяло, словно масло. Эфемерный преследователь на огромной территории лучше осязаемого в замкнутом пространстве. Или нет?
Я понимала, что выбор уже сделан. Ругать себя из-за необдуманного поступка нет времени. Меня давно ждали и, если подловили бы не здесь, загнали бы где-то ещё.
В ближайшем проходе я обнаружила дверь на кухню и полюбопытствовала заглянуть. Потресканный линолеум и выдавленные в нём следы от ножек стола, стульев, шкафа – явно была перестановка. Между стёклами в окнах уже собирались трупы мух, комаров и ос. В углах рам полно паутины, словно в летнее время их никто не трогает. Старая квадратная раковина замызгана жиром и наполнена грязной посудой с давно засохшими остатками еды. В стеклянных чашках который день развивается свой микромир на основе чайной заварки. Для полноты картины тут не хватало летающих мух и сырого, воняющего мяса. А заодно и мясника – тогда интерьер стал бы более оправданным. Прикусив щеку для отрезвления, покидаю гостеприимную «неухоженность».
Стою на развилке. Слева – спальня. Справа – гостиная. Впереди – закрытая на ключ кладовка. Там мне явно не рады. Слева чувствуется слабое биение тёплого сердца. Медленно открываю дверь и аккуратно заглядываю. Через узкую щёлку вижу две стоящие рядом панцирные кровати. Света нет – лишь тот, что льётся из коридора благодаря моему любопытству. За окном кромешная темень, а в комнате, судя по скупому убранству, человек всегда лежит. Из-под двух тонких одеял выскользнула хрупкая бледная ступня, и я успела подумать, уж не труп ли это. Сердцебиение слишком слабо, так что мне вполне могло показаться. Да и я сильно влипла, чтобы верить безоговорочно во всё, что происходит.
Пальцы похожи на женские, аккуратной формы, но грязные и немытые. А запах, стоящий в комнате, только сейчас поражает нос среди прочего букета благовоний этой цитадели теплиц. Снова прикусываю щеку и открываю дверь шире. Она недовольно скрипит, а под подстилками коротко вздрагивает грудная клетка. Живая, уже хорошо. Хотя понятия не имею. Может, было бы проще умереть, а не существовать вот так?
Внутри клокочут эмоции, и я захожусь необъяснимым гневом. На меня смотрит пара истощённых, голодных глаз, но слишком обессиленных, чтобы встать и причинить вред. Этот притон начинает меня бесить. Нужно валить отсюда хоть через окно этого жеребёнка. Первый этаж – главное приземлиться правильно. Может, ещё и малышку взять с собой?
Ты бы себя сначала спасла, а то о других она думает.
Я толкаю дверь дальше, чтобы полностью увидеть планировку и, в случае чего, ринуться бегством. Скрип болезненно давит на уши, и я не слышу, как открывается правая дверь, а оттуда показывается человек.
– Вот ты где, Сандра, – ладонь, вытягивающая меня из замкнутого во времени душераздирающего скрипа, принадлежит моложавому старику. От его добродушия меня сразу выворачивает. – Идём.
Он затягивает меня в гостиную, хватая своими горячими стальными пальцами за запястье. Я вырываюсь, едва дверь захлопывается, а стоявшая стража у входной двери, здоровенные бугаи, теперь с тем же тормознутым видом стоят посреди не такой большой комнаты, как хотелось бы. Обои, словно плохое искусство подражания, отдают позолотой, дешёвыми узорами и халатной поклейкой «стык в стык». Стены, потолок – мне кажется, если свернуть этот ущербный линолеум в горошек на полу, там тоже обнаружатся эти безвкусные рулоны. Явственно ощущала себя в коробке с идентичным оформлением, которая при этом имела свойство сжиматься.
Не замечала раньше за собой клаустрофобии, однако стоит взять на заметку. Позолоченная деревянная мебель с протёртой обивкой и наброшенными ширпотребными подстилками «для лоска» выглядела максимально неуместной, словно это склад шаблонных восприятий о былой роскоши, а не гостиная. Старик казался мне смутно знакомым. Его морщинистое, обвисшее лицо, словно жертва пробной липосакции, в тенях смахивало на похудевшего бульдога. Некогда обрюзгший, старик пытался найти что-то новое для себя, какой-то способ новой жизни, её смысл. Оглядывая эту комнату, я понимала, что здесь он этим явно не занимается – слишком неуместным казался среди этого пресного великолепия.