Молодящийся старик обхаживал комнату, не переставая присматриваться ко мне. Я чувствовала гепатитные взгляды, его болезненность и звериную тягу. Пальцами он проходился по пыльным милым безделушкам (рыбкам, вазочкам с розами, фужерам), будто отвлекал меня, усыплял бдительность. Шаги были размеренные, спокойные и ритмичные, нагоняющие тоску. Он сдерживался, но осталось недолго.
Я не знала, отсчитывает он время, пытается меня усыпить или проверяет. Конвой по-прежнему делал вид огромной неуместной мебели, но здесь всё казалось таким. Накрахмаленная салфетка на столе с пультом от телевизора. Вазочка с искусственными цветами, словно с похоронного венка. Полки с книгами по медицине и психологии воспитания детей. Финская стенка со стеклянным, резным сервизом, пустыми рамками для фотографий и стопкой виниловых пластинок. В зеркальной поверхности задней стенки я видела то, что не видит мой затылок – скотский оскал, вырисовывающийся из-под дрожащих сушенных губ.
Воздух наполнился желудочной гнилью, а я не могла отвести взгляда от того, как медленно из пасти, ломая ржавые зубы, вылазила косматая человекоподобная лапа. Обросшие пальцы сминали щёки до хруста скуловых костей. Как появилась вторая конечность, я не видела, но сил повернуться и увидеть собственными глазами у меня не нашлось. От страха я едва держалась, чтобы не закричать или не вывернуть на и без того засранный пол свою непереработанную до конца еду. Но больше всего меня пугало, что я не слышала ни звука от этого превращения, словно оглохла на оба уха и зависла в собственной гробовой петле времени.
Тело старика, словно опустевший чехол, согнулось в коленях и осело на пол сдутым шаром. Вылезавшая тварь доставала из его разодранного рта свои склизкие нижние конечности. Мохнатые пальцы содрали ресницы вместе с веками и достали глазные яблоки. Я услышала первый треск, а затем ещё с дюжину лёгкой приглушённой трескотни.
Это осыпались на пол выдранные с корнем зубы.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов