что мы живы.
Во второй раз Женьке приходится проталкиваться сквозь пачку тел, чтобы вновь принести еду и свою выпивку. Я неохотно тяну дольку апельсина и только потом думаю, чем же вытру пальцы от сока. В любом случае сейчас это не важно.
Резкие вибрации стёкол взрывают безмятежное тело. Угловое здание по диагонали к нашему озаряется цветными прожекторами. Ритмичная музыка и витиеватые узоры единодушно отдаются с биением сердец. Молчать невозможно – из груди рвётся радостный вопль. Общий гомон оглушает, и вместе с проекцией какого-то кинематографа дверь террасы сказочно открывается, демонстрируя нам самых настоящих человеческих
зверей.
Улыбки и вспышки фотоаппаратов растворяются в пучках прожекторов. Музыка из дома Н гасит окружающую какофонию звуков, но ей не под силу перебить людские голоса. Единодушный крик истончает грань между окружающими и избранными циркачами. Они танцуют, растекаются в искреннем восторге и бурях аплодисментов. Мы закрываем уши и рты лишь тогда, когда на крыше появляется оркестр, и низкие трубы, гонги, ударные подавляют наш восторг, заставляя неистово благоговеть перед мощью и размахами этого действа.
Нас просят быть более участливыми, покорными и благодарными. Нас провоцируют на бóльшую отдачу.
В такой толпе, в таком гомоне, в таком кичливом счастье за себя и друг за друга исчезают рамки личного – есть только общественная радость, коллективное стремление и чувство выполненного долга.
Так стирается цена. Так выигрываются войны.
Женька поглощена зрелищем и абсолютно не видит моего смятения. Она не слышит моих мыслей и не чувствует сомнительного противоречия. А меня второй раз постигает ощущение чего-то лицемерного и замыленного, словно я упускаю что-то из вида, но вполне ощущаю то, что хотят провернуть под носом у сотен людей прямо сейчас.
Камеры – повсюду. Журналисты готовы вот-вот взять интервью у любого из участников шоу, что вскоре распылятся среди обычных людей. Словно на низком старте, репортёры заняли всё пространство под террасой дома Н. Процент съёмочного оборудования на единицу площади там зашкаливает. А шоу и не думает сбавлять обороты. Пышные наряды, радостные речи и зажигательные танцы – ритм ускоряется, а значит скоро будет финал. Скоро появятся те, ради кого здесь все эти «хомячки» и журналисты.
Стройные, грациозные павлины с наборами ярких перьев уже сменили танцоров. Вся терраса заполнена лёгкими, как воздух, мужчинами. Видеопроекции и яркие цвета прожекторов превозносят прыгунов ещё выше, словно они, и правда, при своей комплекции ничем не уступают красивым самцам. Раскатистый львиный рык в унисон повторяется каждым человеком, нанизанным на нерв этого циркового шоу. И пока два льва в восхитительном воинствующем сплетении разбрызгивали театральную кровь друг друга, на них наступают аллигаторы.
Никогда не могла смотреть на то, что в Древнем Риме называлось «хлеба и зрелищ!». Не понимала, как это может вызывать такой восторг. «Хомячки» могли бы оказаться следующими, но почему-то роль участников считалась лучшим поводом для гордости за свою жизнь. Что же тут такого ценностного? В чём здесь вообще ценности? Разве это не кажется никому подозрительным?
Вместо зрелища на террасе я рассматривала людей. Поедая шашлык, хот-доги, гамбургеры с разным содержанием, уплетая картофель, соусы и пиво, люди походили на конкретное стадо абсолютно бесхребетных существ. Это было так неожиданно – осознание. Глаза цеплялись за каждого человека и ни за кого конкретного, словно любой был лишь копией предыдущего. Безликие, шаблонные, невыразительные, ибо смотришь и не видишь ничего характерного в этих особях.
Раздались очередные животные крики, а значит, сцена поменялась, и я не увижу ту странную кровавую жижу, разведённую сражением аллигаторов и львов. Терраса опустела, и я, наконец, увидела, за кем пришла.
Их было семеро, храбрых, одетых в какие-то кожаные одежды, рваные со вкусом. Тёмные волосы и пристальные глаза у каждого. Расправленные плечи, гордые подбородки, прямая спина и невероятная мышечная масса удивительных сильных людей. Я знала, что ждала конкретную птицу – центровую. Для себя прозвала её Идой, потому что вопль, рвущийся из глубин её тела, точно пингвиний крик, густил мою разжиженную кровь. Их так и называли –