Остаётся пятно.
Чёртовы пятна, которые отец на дух не переносил. Ни на одежде, ни в жизни.
Поспешно облизнув сухие губы, Райли всё же склонил голову, отклоняясь от гнетущего запаха виски.
— Он исправится. Я с ним поговорю. Просто ты порой громко разговариваешь по телефону, а комната Коди находится слишком близко. Ему нужно высыпаться, а не слушать твои крики, — произнёс Райли, нагло взглянув в лицо отца.
Тот рассвирепел ещё сильнее, отпустил его и, замахнувшись, влепил звонкую пощёчину. Райли тронул сведённую судорогой нижнюю челюсть, коснулся губы — на пальцах остались следы крови. Всё ещё приходя в себя, он облизнул разбитую губу и ощутил приятный металлический привкус.
В такие моменты было странно вновь поднимать голову и видеть, как злость отца постепенно испарялась, а на её место приходила растерянность и сожаление. Он никогда ничего не говорил. Сказать: «Прости» для него было слишком сложно. Невозможно. Райли никогда не ждал таких слов, но научился наслаждаться выражением лица, хоть и прекрасно знал, что сожаление и растерянность всего лишь прячут за собой страх.
Отец боялся его. Начал бояться после того, как Райли повзрослел, превратившись из худого тихого ребёнка в того, кто был способен дать отпор. Увлечённость отца строительством постепенно переходила все дозволенные границы. Он становился похож на помешанного, когда на горизонте маячил новый проект, который непременно должен получиться лучше предыдущего. В такие моменты он с головой уходил в работу, сидел в кабинете над чертежами сутками, а иногда среди ночи срывался на срочные встречи. И вот когда кто-то из семьи, никак не связанной с работой, попадался ему под руку в неподходящий момент, дело заканчивалось ссадинами и болью.
В детстве Райли доставалась порка ремнём. В юном возрасте он совершенно не понимал, за что его наказывали. Разве так плохо прийти к отцу в кабинет и спросить, будет ли он ужинать с ним и мамой? Разве плохо попросить починить сломавшуюся игрушку?
Мама пыталась объяснить, что папа слишком занят и сейчас к нему лучше не лезть, но Райли упорствовал. Он верил, что сможет пробиться сквозь глухую стену и получить толику отцовских внимания и любви. Но годы шли, а ничего не менялось. Один проект сменялся другим, превращаясь в бесконечную череду повторяющихся событий.
Подняв голову, Райли увидел уже привычный заметавшийся взгляд отца. Губы поджались, плечи напряглись. И снова никакого: «Прости, погорячился».
Шаг назад.
Райли закрыл глаза, вспоминая, как впервые дал волю эмоциям. Ему тогда исполнилось шестнадцать. Ещё не взрослый, но уже не ребёнок. Ещё далёкий от полного видения мира, но уже осознающий, что постоянная боль — это ненормально. Тем более от человека, от которого ждёшь совершенно другого.
Это произошло здесь, в кабинете. Отец был пьян, празднуя завершение строительства небольшого театра в самом центре Нокса. Разозлить его всегда было проще простого, но тогда оказалось ещё легче. Один только вид Райли, зашедшего поздравить с успешным завершением, исказил его лицо до неузнаваемости. Райли, застыв в дверях, смотрел на почти приконченную бутылку виски, и неодобрительно качал головой. Заметив это, отец пьяно расхохотался.
— Не нравится, что я пью? Но надо же мне как-то расслабляться!
— Мама запекла утку. Специально так, как ты любишь. И достала вино, но тебе, видимо, уже достаточно.
— Да как ты смеешь! — рассвирепел тот и, размахнувшись, кинул тяжёлый стакан в сторону Райли.
Он разбился о стену в нескольких сантиметрах от головы Райли. Осколки больно оцарапали щёку, а в нос ударил едкий запах алкоголя. Инстинктивно прикрывшись руками, пусть и слишком поздно, Райли врезался плечом в дверной косяк и беззвучно застонал от пронзившей боли. Но в тот раз в глазах отца не было ни сожаления, ни страха — один лишь гнев, что ему помешали радоваться очередной маленькой победе в долгожданном одиночестве.
Обернувшись на разлетевшиеся по полу осколки, Райли провёл ладонью по щеке и подцепил носком оставшееся целым донышко.