Теперь нам с Гришкой бояться больше нечего. К тому же, раз отца нету, значит, это полностью мой дом, я здесь, как и в лавке, наконец-то полная хозяйка и могу делать, что вздумается. Мне стало до отчаянности легко и весело, и я заорала во все горло: «Свободны, свободны, наконец-то свободны! Мы не рабы, Гришка! Рабы не мы!» И никто на меня даже не цыкнул, чтобы заткнулась. Это было так невероятно, что я решила это дело немедленно отпраздновать и устроить персональный праздник жизни. В общем, мне, как всегда, шлея под хвост попала.
Я мгновенно сгоняла в коммерческие киоски на «Динамо», купила для Гришки здоровенный шмат говядины с костью, а для себя бутылку вина, пачку пахучих сигареллок с мулаткой на этикетке и итальянский торт-мороженое, многослойный, в прозрачной круглой коробке, на два кило весом. Ошалев от счастья, прихватила в парфюмерном павильончике пузырь с безумно дорогим, еще не пробованным мною орхидейным шампунем. И флакончик с пеной, обещавший запах моря.
Дома я положила в мойку праздничную Гришкину говядину, чтобы отморозилась наутро, включила в квартире все, что могло светиться (отец и Полина обычно орали, чтобы лампочки я за собой гасила для экономии, и прежняя моя жизнь прошла под щелканье выключателей), пораскрывала нараспашку все двери, чтобы музыка была слышна всюду, куда бы я ни зашла, поставила пластинку обожаемого Хампердинка с его электронной органикой, врубила на полный стереозвук и подготовила на подносике все для кайфа.
Через несколько минут, замотав голову полотенцем, я расслабленно утопала в ванне. Из облаков нежно-сиреневой пышной пены торчали только голые коленки, сисечки и нос. По квартире плыли ароматы орхидей и горьковатой морской соли, а я, как полная хозяйка какого-нибудь тропического острова на Карибах, небрежно протягивала руку за бокалом холодного драгоценного «шато-икем», которое пахнет луной и счастьем, смаковала глоток с таким же небрежным изяществом, затягивалась и выпускала из ноздрей дымок от виргинской сигареллы и лопала столовой ложкой тающую на языке тонкую нежность итальянского торта-мороженого, чего ни одна молодая миллиардерша, замученная диетой, конечно, позволить себе не могла. Я охмелела и без вина, в голове плыл туманчик, и не без блаженной улыбки я представляла, что сижу не в облупленной ванне, а в бассейне с зеленой морской водой, расположенном на корме моей личной крейсерской яхты. И вот-вот по моему зову, распялив в руках белоснежный махровый халат, войдет такой же белоснежный стюард (нет, лучше капитан яхты!) из бывших морских пехотинцев-десантников, загадочный и жутко мужественный, и он будет страшно похож на Никиту Трофимова. Собственно, окажется, что это он и есть. Он закутает меня в халат и унесет на своих твердых и мужественных руках (как мой Корноухов в избу Катькину мамульку), и…
«Предки хреновы! — внезапно подумала я. — Они-то устроились, а ты тут — мучайся!»
Гришка осторожно сунул нос в ванную, я пустила в него струйку дыма, и он смешно отмахнулся от него лапой, как от пчелы. Я угостила его с ложки мороженым — он смачно чавкал и облизывался.
Выйдя из ванной, я закуталась в простыни и носилась по квартире и отплясывала, хохоча и горланя, а дог бегал за мной, оглушительно лаял и стучал по паркету когтями. В дверь мне стучали и звонили, кто-то орал, что, если этот бардак не прекратится, они вызовут милицию. Но до милиции дело не дошло, потому что в проигрывателе что-то перегорело, и мощный рок оборвался.
Глава 7
ШМОН
Утром оказалось, что в кухонной мойке говядины нету: Гришка слопал ее ночью вместе с пленкой.
— Ну что мне тебе, дурак безмозглый, клизму теперь ставить? — всхлипнула я.
Голова болела. Я была как выдоенная и уже отчетливо понимала, что вчерашний праздничный бзик — просто от отчаяния. Я хотела вытеснить из мозгов и Долли, и Терлецкого, и Никанорыча, и Трофимова. И хотя бы ненадолго ни о чем не думать. Но что-то это не очень получилось.
А черный дятел сызнова примерился к моему темечку.
Я хотела оставить пса дома, но Гришка этого не понял и так буянил, что я чуть не дрогнула. Собаки как дети: вовремя не прищучишь — усядется тебе на голову и будет командовать до конца жизни. Так что я проявила железную волю, оставила ему еды и питья и заперла. Он скулил и царапался за дверью, но я не сжалилась над ним.
Настала пора начинать новую жизнь. Я еще не знала, какая она будет, но твердо решила, что ничего похожего на то, что происходило со мной этой осенью (Трофимов! Трофимов!), больше не будет никогда.
Рассопливившийся дождем со снегом мокрый день тянулся нудно. Я произвела полную инвентаризацию, проверила, что там у меня было в ларе и в основном холодильнике. Было много чего. Похоже, Катька в мое отсутствие последнее время сильно волынила и не напрягалась. Вдруг откуда-то от ворот появились с десяток совершенно безмолвных здоровенных бугаев в черных масках-подшлемниках, серо-черной камуфле, в толстенных бронежилетах и круглых, как тыквы, спецшлемах, с короткими автоматами и резиновыми дубинками типа «малый агитатор». Они бежали словно бы лениво и почти не торопясь, но заполняли все пространство перед лавками.
«Шмон? — успела подумать я. — Кого же это они потрошить будут? Всех подряд или выборочно?»
Такое у нас иногда бывало, но обычно о внеочередной проверке паспортного режима, зачистке от бомжей и подозрительных персон, а главное, о налете налоговой полиции меня предупреждал Галилей. Но Роман Львович куда-то запропал. И не возникал уже недели три.
Пара этих типов в камуфле как-то очень ловко, почти не отталкиваясь, перемахнули через мой прилавок, даже не сбив весов, и передовой заорал на меня: «Лицом к стене!»
— Какого хрена… — начала было я изумленно. Но второй очень мягко, как кот лапой, двинул меня под дых, я согнулась от дикой боли и тут же ткнулась лицом в пол, заваленная подсечкой и придавленная в спину кованым ботинком.
С треском вылетели задние двери, и в лавочку вбежали мальчики в штатском. Я уже сегодня лицезрела их, выглядывая на улицу. Они толклись вокруг моей лавки, усиленно куря и изучая газетки. Но тогда я не обратила на них внимания. А зря.
— Руки за голову! Лежать! И не шевелиться!
— Да пошли вы! — огрызнулась я. И тут вошел еще кто-то и сказал:
— Поднимите девушку? Она же у нас умненькая-блаторазумненькая Буратинка. И ей больно больше не будет!
Голос был веселый и доброжелательный.
Меня подняли. Я увидела мужика лет сорока, не больше, в длинном черном пальто, мягкой беретке, в хорошем шарфике. Он с состраданием рассматривал меня и улыбался. Нос у меня был расквашен, я чувствовала, как из него стекают теплые соленые капли.
— Ну вот, опять перестарались, черти! — воскликнул он. — Вы что, мужики, обалдели? Это же девушка! Нежная и удивительная… Извините их, Корноухова. Ну не дано!
Он приклеил улыбочку, но глаза были замороженные. Тухлые были глазки. Как у судака.
Что-то зазвенело за моей спиной, я оглянулась. Один из штатских вытряхнул на столик все из моей сумочки, и с сальной ухмылкой разглядывал упаковку презервативов, ту самую, которую я готовила для Трофимова. Господи, почему я ее не выкинула?!
— Ого! Да тут на целую роту хватит. Вот это девка! — заржал он.
Мне стало жутко стыдно.
— Там еще и прокладки «Олвейс» есть, — отчаянно проговорила я. — Можешь взять себе на память, придурок! Вы что все, опупели? Куда лезете? Что вам надо-то?!
— Утрите-ка свой прелестный носишко, Мария Антоновна. — Этот главный уже протягивал мне белоснежный носовой платочек. — У вас же аптечка должна быть по правилам… Перекись есть? Или лучше лед, как вы думаете?
Я пнула его коленом:
— Гестаповцы! Где ордер? Требую адвоката! Он разогнулся, болезненно покряхтывая.
— Успокойте нашу Машу. Она, оказывается, не только спец по наркоте, она еще и хулиганка.
Мне надели наручники, толкнули в кресло и прихватили веревкой ноги.
Мне казалось, что я сплю и вижу гнусный сон.
Я уже слабо понимала, что со мной происходит и почему. Какой-то тип бубнил мне что-то процедурное и показывал ордер на обыск. Привели понятых, из ярмарочных. Мужик был мне незнаком, а женщина торговала крупами напротив и знала меня как облупленную. Но я уже видела, что она подпишет и покажет все, что ей велят. Лишь бы ее саму не шмонали.