Позаботилась, значит, о пропащей… Вытаскивает меня из ярмарочной помойки.
А может, действительно плюнуть на все, переступить через себя? Тем более вариант и впрямь по нынешним временам из тех, за которые цепляются. Квартирка тянет как минимум тысяч на шестьдесят у. е. Плюс к ней упакованный, спортивный Лорик с научным будущим. Чего еще надо? Он же по струнке ходить будет, тапочки мне в зубах, как Гришка, приносить! Да и лавку можно будет похерить… Посмотрел бы тогда на меня Трофимов!
Я вдруг поняла, что Лорик посапывает, заводясь, становится слишком настойчивым, и не без изумления обнаружила, что почти готова ему ответить. Это было так неожиданно и страшно, что меня обожгло ледяным испугом, я вскочила, уперлась руками в его плечи и, отстраняя себя от него, заорала:
— Ты что?! Свихнулся?
— Но… почему, Мэри?
— О господи! Не стыдно? В такой день… Знаешь, говорят, душа не отлетает еще до девятого дня! Может, она еще тут где-то, может, смотрит на нас? — Я несла бог знает что, лишь бы он отлип.
— Ты права, Мэри… Ты права! — Он уже опять размяк.
Я быстро смела обратно в ящик все бумаги, защелкнула замок и сказала:
— Пошли баиньки…
— Я — как ты… — покорно согласился он. Приподняв Лорика на ноги и подставив плечо, я потащила его до дивана. Он вдруг стал какой-то бескостный, как тряпка, и вдруг запел совершенно бессмысленно:
— По тундре, по железной дороге, где мчит курьерский Воркута — Ленинград! — И тут же заснул, рухнув на диван.
Я приподняла его голову и подпихнула секретку под подушку, чтобы, проснувшись утром, он сразу убедился в сохранности фамильного добра, прикрыла его пледом и вернулась в кухню. Я, может быть, и отстаю безнадежно по уровню ай-кью от Велора, но мозгов у меня все-таки хватает, чтобы понять: мать меня покупает. Для этого великовозрастного пацана, который стал для нее (теперь я была в этом уверена) гораздо ближе и дороже, чем я.
Я сняла со своей шеи крестик Долли и положила его на клеенку.
Нет, Лор утром может не сообразить, в чем дело. Нужно сделать что-то, чтобы Ванюшину сразу все стало ясно.
Я очень аккуратно порвала завещание и сложила клочки на столе в стопку. Так до него дойдет.
Я влезла в шубку, замоталась платком, прихватила сумку и выключила в кухне свет. В темной прихожей выудила из кармана ключ от дверей, который мне дал Лорик, нашарила на стене гвоздь, где он обычно висел, и нацепила, его. Ключ мне был не нужен. Я точно знала, что никогда больше в этот дом не войду.
Мы не рабы.
Рабы не мы.
Глава 9
НОВЫЙ ГОД — ПОРЯДКИ НОВЫЕ…
До него дошло.
Он позвонил на следующее утро, выразил мне благодарность за все хлопоты по устройству поминок и, помолчав, добавил:
— Что касается всего остального, Мэри, то я, кажется, сдуру поторопился… Долли меня предупреждала, что мы должны больше узнать друг друга. Притереться… И только тогда… В общем, будем считать, что ничего еще не было… А я… я буду ждать, Маша!
Еще он сказал, что улетает в Брюссель на какой-то симпозиум по программе «Геном человека». Вернется — позвонит.
Ну, как говорится, скатертью дорожка…
На девятый день ко мне пришла Полина, мы сходили к могиле, а потом в церковь.
— Ты прости мать, Машка, — вздохнув, сказала тетка. — Она ж между вами на разрыв жила. Одну родила, другого — растила… Я так думаю, это она и свою вину перед тобой искупить решила. Чтоб тебе лучше жилось. По ее понятию… Что ей еще оставалось-то?
Я промолчала.
У тетки самой рыльце было в пушку. При отце она чихвостила Долли не стесняясь, а сама втихую от нас с Никанорычем бегала к ней все эти годы.
За неделю до Нового года вдруг объявилась Клавдия Ивановна. Я ее с трудом узнала. В каких-то обносках, драном платке, вместо сапожек красные шерстяные носки, вдетые в галоши. Тощая, синюшная и несчастная. Пряча голые руки под мышками, она топталась перед лавкой на хрустком снегу.
— Батюшки! — воскликнула я. — Прямо картина «Не ждали!». Должок притаранила, что ли, Клавдия? Что-то долго несла…
— Виноватая я, Мария Антоновна, — насморочно прогундосила она. — Подожди еще немножко. А пока рыбки не отпустишь? Взаимообразно? У меня ни копья… Хотя бы минтаюшки… А то и Новый год встречать не с чем…
— Я твоего Фимку кормить не обязана! — беспощадно отрезала я.
Клавдия зарыдала:
— Гад проклятый! Ушел он от меня, Машка… Обобрал всю до нитки! Шубу уволок, шапку чернобурую… Ковры снял, даже телевизор вынес, покуда я в бане была! У него, оказывается, жена в Тирасполе и двое детей… Врал, что в разводе. Алкоголик чертов!
Все ясно. Клавдия опять осталась с носом. Но в этот раз зимующий под дармовой крышей в Москве временный муж даже не стал дожидаться весны.
Ну не гнать же женщину? На любви погорела! На страсти нежной! Сама такая…
Я снова ее взяла в лавку. Зарядила авансом, приказала немедленно прибарахлиться, отмыться, сходить в парикмахерскую, в общем, привести себя в более или менее пристойный вид, чтобы не отпугивать людей. Я понимала, что могу оставлять ее на хозяйстве без опаски. Она теперь землю рыть будет. И никаких Фим к себе теперь и близко не подпустит. По крайней мере, до следующей осени.
Программа новогодней ночи в «Якорьке» оказалась исключительной по своей дурости. В обычно тихий и уютный ресторанчик декораторы понапихали слишком много иллюминации, включая лазерные световые пушки; освещение то и дело пригасало, и зеленые лучи кинжально метались в полумраке по столикам и лицам, от чего я просто слепла. Вместо обычных официантов гостей обслуживали декорированные под русалок дебелые, сильно перепудренные девы в трусиках и нагрудничках из серебряной чешуи, которые топали, как лошади, спотыкались на высоченных каблучищах и явно не знали, что им делать со сверкающими рыбьими хвостами, свисавшими с их задниц. Подстраховывали дев гарсоны, но делали это крайне неохотно. Было заметно, что они злорадно наблюдают за тем, как девицы путаются с заказами. Русалки явно имели другую профессиональную ориентацию.
Украшением празднества должна была служить восходящая звезда эстрады. У нее было очень приличное нестандартное контральто, но работала она мощно и неустанно, как музыкальный автомат, который позабыли вовремя выключить.
Но по-настоящему добили меня балетные Дед Мороз и Снегурочка. Отзвонили свое куранты. Все орали, целовались и обливались шампанским. И тут объявились эти сказочные персонажи. Деда Мороза изображала юная писюха в набедренной повязке, с нарисованными вокруг сосков снежинками и в нацепленной бороде и валенках, а Снегурочкой был здоровенный мужик с мускулатурой профессионального культуриста в коротенькой балетной пачке, с привязной косой и сильно набеленным и нарумяненным лицом — этакая новогодняя голубая мечта гомика. Вокруг них заскакали четыре мальчика-зайчика в белых обтяжных трико, и под григовское «Шествие гномов» началась лишь слегка замаскированная под балет групповуха. Я поняла, что больше такого (да еще в навязанном самой себе гордом одиночестве, ибо я была совершенно одна) не выдержу, и поманила гарсона. Через пять минут, загрузив фирменный пакет всем, что я просила, он проводил меня до гардеробной, помог накинуть шубейку и предложил усадить в один из арендованных на ночь для развоза публики экипажей, но я сказала, что хочу пройтись по ночной Москве.
Еще не выходя на заснеженную сияющую Тверскую, я точно знала, куда приведут меня ноги. Но все-таки пыталась остановить себя.