Особенно впечатлило пугливую нашу Вику бандитское нападение. О нем говорили на рынке ограбленные бабенки, не повышая тонадьности. Ни испуга, ни возмущения. Ни обычного риторического: «Куда милиция смотрит?»
Трое бандитов в масках с автоматами наперевес остановили автобус. Вошли в салон и потребовали у женщин их кошельки. И каждая пассажирка мгновенно сообразила, что несколько миллионов – совсем, совсем не цена за право дальнейшей жизни. Сдавали организованно проходящему меж рядов. Еще два амбала сурово контролировали водителя и акцию «доброй воли».
Лишь старушка одна, баба Дора, успела деньгу упрятать, куда мужчины заглядывают совсем по другим причинам. (Между нами, к бабушке Доре давно-о никто не заглядывал). С артистичностью хваткой натуры, начала причитать, страдалица: как домой теперь доберется? Причитала и плакала громко, довела бандитов до ручки. Те бросили ей на колени несколько мятых сотенных и влепили в лицо с размаху прикладом от автомата.
Автобус вернулся в Нижний, над бабой Дорой смеялись. И, конечно, ее уважали за проявленную находчивость.
Вика брала билеты на верхнюю полку в плацкарте, замкнутый мир купе с незнакомыми пассажирами казалось ей западней. «Вы, девушка, спите спокойно. Если что – у меня пистолет». – «Пистолет?! Ну теперь я спокойна». Невыдуманный диалог.
Плацкарт, проходной, освещенный, ни разу ее не подвел. Здесь вору не развернуть активную наглую деятельность. Главное, кошелек под матрасом у стенки спрятать, спать в полглаза и в туалет бумаги Госзнака прихватывать. Те, оттиснутые, что дешевле туалетной серой бумаги.
Поезд прибыл на Курский вовремя. Метро уже открывалось, холодная тьма за окнами рассеивалась фонарями. У касс, в ослепительном свете высокого главного зала, толпился сонный народ в длиннющих очередях. Молодой страхолюдный калека ковылял от рядочка к рядочку, дергал каждого за рукав и настойчиво требовал милостыню. Редко кто его посылал, большинство доставали бумажки.
Перекупщики заговорщически уговаривали слабонервных приобрести билетик по три номинальные стоимости. Местное радио громко предупреждало граждан, что нельзя брать билеты с рук. Плохие они, фальшивые, не посадят с ними на поезд. Самые нетерпеливые разевали свои кошели. Перекупщик (чаще – лицо кавказской национальности) просил подождать минут десять. И скоро уже возвращался с настоящим билетом из кассы, чей тройной номинал по-честному делился и с РЖД, и с русскоязычной кассиршей, и с ним, неустанным тружеником на-уши-лапшичного фронта.
Терять время зря не хотелось. Все пять поездов на Нижний отправляются поздней ночью, и билеты перед отправкой, почему-то, всегда имеются. Катя за собой коляску с бугорком привязанных сумок, Вика вошла в метро и купила пару жетонов – до Лужников и обратно.
Лужники – доходное место, на всю Россию прославленное. Каждое утро тысячи энергичных провинциалов, желающих отовариться побольше да подешевле, заполняют подземные залы золоченых немеркнущих мраморов, забивают собой вагоны сверхскоростных электричек. Добавляются на остановках, тупо едут, слушая станции.
Голова начинает работать, потихонечку, вполнакала, когда «Лужники» объявят, и густая волна народа потянется к эскалатору. Приглушённо, краем сознания, Вика вспомнит у «чудо-лестницы», как ей кто-то когда-то рассказывал из попутчиков-очевидцев: «Вдруг посыпались все ступеньки. А под ними – валы зубчатые, тяжеленные, так и крутятся. Люди сразу туда повалились… Что было, представить жутко. Где кишки выплывали, где головы…» И опять же, спокойным голосом.
Спасибо, что не насмешливым, каким папарацци Москвы встречали контуженых граждан после очередного теракта у выхода из метро.
Вот и выход. Традиционно, из четырех дверей открыты одна или две. В эти щели толпа сочится навстречу сереющей видимости, двадцати четырем по Цельсию, злому ветру, и беспардонной, словно бес на бересте, технике. У техники две задачи: немного подчистить снег на подступах к Лужникам и обильно засыпать солью. Которая проедает ботинки всех фирм и качеств, равнозначно их делая мокрыми и кое-где продырявленными. Сверхзадачей, уже для души, водители разгоняют презренных провинциалов, никогда не снижая скорости, обдавая народ липкой грязью. Поэтому наша Вика, где-то умная, где-то наивная, полагала, что едкая соль – все то-ж проявление презрения, чтоб приезжие мокли, болели. Против соли она носила прорезиновые сапожки прибалтийского производства с самосвязанными носками из толстой овечьей шерсти. Не мерзла, не мокла. Хоть подруги и сомневались.