Король
В мой тайный сад. Вернусь я завтра и найду.
Маркиз
Король
Маркиз
Король
(подходит к шкафчику и выдвигает ящик)
Вот ключ. Их два. Я строго воспрещаю
Входить в мой тайный сад.
(Вынимает ключи и один из них дает маркизу.)
(Кладет другой ключ обратно в ящик и задвигает его.)
Гучо за спиной отвернувшегося короля ползком пробирается к шкафчику; снова открывает ящик и берет ключ, только что положенный туда королем.
Гучо
(в сторону)
А я тем временем беру себе другой.
(Снова задвигает ящик и засовывает ключ в карман.)
Король
Всесилен ты, монах! Я под твоей пятой!
Посмотрим — кто кого! И убедитесь все вы…
Голос привратника
(доносится снаружи, возвещая)
Ее величество Кастильи королева.
Входит королева в одеянии, сплошь расшитом черным стеклярусом, с королевской тиарой на голове. Она низко приседает перед королем, который низко ей кланяется, не снимая шляпы. Затем королева направляется к креслу, стоящему у конца стола, садится и остается неподвижной, как бы ничего не видя и не слыша. У короля и королевы привешены к поясу четки.
Король
(тихо, маркизу)
Все дело в быстроте. О прочем думай сам.
Иди и выполняй.
Входит герцог де Алава. Он направляется к королю.
Герцог де Алава
(кланяясь королю и королеве)
Посланцы от жидов, гонимых из Кастильи,
Покорно просят вас, чтоб вы их допустили
Пасть ниц пред вашими величествами.
Король
(Тихо, маркизу)
А ты немедленно пойдешь
В обитель Асунсьон.
Маркиз
(в сторону)
Король
Маркиз
Король
Маркиз
А вдруг узнает Торквемада?
Король
Монах? Но я — дракон, а он — червь земляной.
(Властно вскидывает голову.)
Маркиз кланяется и выходит в потайную дверь. Король садится в пустое кресло напротив королевы. Входят евреи.
Король, королева, евреи.
Из двери, находящейся в глубине, появляется испуганная оборванная толпа между двумя рядами пик и алебард. Это — посланцы евреев: мужчины, женщины, дети, у всех головы посыпаны пеплом, они в лохмотьях, босые, с веревками на шеях; некоторые, изуродованные пытками, ковыляют на костылях или ползут на культяпках; других, у которых выколоты глаза, ведут дети. Во главе процессии — великий раввин Моисей бен-Хабиб. У всех желтые повязки на изодранных одеждах. На некотором расстоянии от стола раввин останавливается и опускается на колени. Все остальные падают ниц. Старики бьются лбами об пол. Ни король, ни королева не смотрят на вошедших; их туманный и сосредоточенный взгляд скользит поверх голов евреев.
Моисей бен-Хабиб
(на коленях)
Владыка, правящий испанскою страной,
И вы, владычица, о королева наша,
Мы, вам покорные, мы, подданные ваши,
Босые, с вервием на шее и дрожа,
Вас просим, господин, и вас, о госпожа!
Над нами смертный мрак! Сожгут сегодня многих.
Изгонят жен, детей и стариков убогих.
Господь всевидящий — свидетель; мы пришли,
И наши стоны к вам возносим, короли!
Декреты против нас вы нынче возгласили.
Мы плачем. Прах отцов затрепетал в могиле.
Задумчивость гробниц ваш приговор потряс.
Сердечно преданы, мы почитаем вас.
Мы в тесноте живем, мы замкнуты, послушны,
Законы наши так просты и прямодушны,
Что и ребенок их запишет без труда.
А веселиться мы не смеем никогда,
И облагают нас какой угодно данью.
Нас топчат походя. Мы точно одеянье
С убитого врага. И все ж хвалу поем!
Но неужели есть необходимость в том,
Чтоб, на руках неся дитя свое грудное,
Быков, собак и коз гоня перед собою,
Во все концы земли Израиль убегал,
Народом кончил быть и лишь скитальцем стал?
Не прикажите гнать нас копьями, мечами,
И да отверзнет бог широко перед вами
Врата прекрасные. Избавьте от беды!
Теряем мы свои посевы и сады,
Исчезло молоко у женщины кормящей…
Ведь с самками живут и звери в дикой чаще,
И птицы счастливы в гнезде среди ветвей,
Имеет право лань кормить своих детей,
Позвольте же и нам остаться в наших нищих,
Почти невольничьих, ветшающих жилищах,
Но близ родных могил, здесь, под стопой у вас,
Слезами нашими покрытою сейчас.
О скорбь! Отверженье! Скитанья и лишенья!
Есть хлеб и воду пить нам дайте разрешенье—
И процветания добьетесь для себя.
О наши короли! Вас молим мы, скорбя,—
К нам милость проявить и не карать нас вечным
Злым одиночеством, блужданьем бесконечным.
Оставьте небо нам, оставьте кров родной,
Хоть горек, словно яд, хлеб, смоченный слезой;
И если пепел мы, так ветром вы не будьте.