Во второй половине каждого дня к больным приходили их жёны, дети или другие родственники, приносившие им кое-что из еды. Виктор никого не ждал, да и больничного питания ему было достаточно. Кроме того, внизу работал буфет, где можно было что-то купить при возникновении чувства голода. Однако где-то на пятый день его пребывания в больнице ближе к вечеру Виктор лежал на кровати и неожиданно увидел в дверях палаты самого начальника автоуправления. Митрофан Владимирович поинтересовался его самочувствием и, поскольку в палате было много посетителей, предложил выйти в коридор, где вдоль стены стоял ряд стульев, на которых можно было расположиться.
– Виктор Константинович, я сожалею, что заварил эту кашу, и, может, от этого ты сейчас здесь, но я вынужден сообщить, что в комиссии обкома твоя кандидатура не прошла. Там оказался один член, который заявил, что знает тебя со студенческих лет, и дал тебе не очень лестную характеристику.
– Кислов Игорь Ильич?
– Да, кажется, так. Он доложил, что твоя мама происходит из семьи крестьян-кулаков, переселённых на север в 1929 году, и ещё что-то.
– Шрам на лбу после моего удара камнем не показывал?
– Показывал, только его там на смех подняли и посоветовали не сводить личные счёты.
– Не звучало там, что отец моей матери, мой дед, был расстрелян в 1937 году при сталинских репрессиях и после реабилитирован?
– Звучало, сам понимаешь – это партия.
– КПСС – это кампания против Сахарова и Солженицына и им подобных, я знаю.
– Никому только не говори это, сейчас не то время. Многие через такое прошли, но пока лучше промолчать, всем нам.
– Это понятно, только здесь меня такой поворот, знаете, даже радует. За эти дни я много подумал и никак не мог представить себя в той должности. Не моё это. Мне пока лучше поработать на прежнем месте, если позволите, а дальше там видно будет.
– За это не беспокойся, там всё без изменений, а сейчас у меня для тебя есть ещё одна новость – на сей раз, надеюсь, обрадуешься. В профкоме для тебя на август путёвку выделили в санаторий, где-то на Северном Кавказе. Поезжай туда, закрепи лечение, женщин там найдёшь, чтоб здоровье ещё лучше поправить.
– Спасибо, я и так уже лучше себя чувствую.
Вечером после отбоя Виктор никак не мог заснуть. В голове проносились всякие мысли, не позволяющие расслабиться. Наконец он вспомнил наставления своего знакомого московского старичка, который рекомендовал в таких случаях вспомнить какую-нибудь мелодию, лучше классическую, чтобы при этом уловить момент наступления визуализации и переключиться в режим ясновидения, чтобы найти причину своего беспокойства, а по возможности и её устранить. Ему вспомнилась мелодия сороковой симфонии Моцарта. Пока он лежал в темноте с закрытыми глазами, перед его взором стали возникать какие-то белые пятна, перемещающиеся в виде облаков от него и исчезающие где-то вдали. Постепенно эти облака стали увеличиваться и как бы преобразовались в слегка светящийся экран, где стали возникать какие-то контуры фигур, среди которых можно было распознать лица людей, которых он когда-то знал. Эти лица возникали и куда-то уходили, не подавая ему никаких знаков. Неожиданно на экране возник контур какого-то злого образа, от которого в направлении Виктора стали исходить какие-то колющие лучи. Память Виктор была заторможена, но ему удалось мысленно представить между собой и тем вредоносным образом виртуальное параболическое зеркало с односторонней видимостью, направленное отражающей поверхностью против того образа с концентрацией на него отражённого луча. От того образа опять пошли лучи, но отразились от зеркала и концентрированно пошли обратно, вызвав сильную вспышку, с прояснением образа в искажённое злостью лицо Игоря с последующим его разрушением на несколько исчезающих частей. После этого Виктор крепко заснул и проснулся утром в хорошо отдохнувшем состоянии, когда дежурная медсестра пришла делать уколы. Сколько раз ему приходилось с благодарностью вспоминать того старичка, Михаила Иосифовича, с которым он когда-то случайно познакомился в Москве, отдыхая на скамейке недалеко от памятника Пушкину. Тогда Михаил Иосифович пригласил его в свою маленькую квартиру на Трёхпрудном переулке и в течение нескольких встреч передал ему часть своих не особенно признаваемых научным сообществом знаний. Старичок был знаком с Евгенией Давиташвили, знаменитой Джуной, но к её методам терапии относился весьма скептически, а иногда и просто её осуждал. Что между ними было за противоречие – Виктор не спрашивал.